Свадебный банкет устроили в самом дорогом зале поблизости. Здание снаружи выглядело почти торжественно: высокие окна, тяжелые двери, приглушенный свет в холле, зеркала в золотистых рамах. Внутри все блестело так, будто к этому вечеру специально отполировали каждую ручку, каждый бокал и каждую вилку.
В главном зале висели хрустальные люстры, от которых по белым скатертям разбегались теплые блики. На столах стояли высокие композиции из цветов, свечи в стеклянных подсвечниках, тарелки с закусками, блюда с горячим, графины с напитками. Официанты двигались почти бесшумно, появлялись у столов в нужную секунду и исчезали так быстро, будто растворялись в воздухе.
Маргарита Сергеевна, мать жениха, взяла подготовку в свои руки с первого же дня. Она не просто участвовала — она командовала. Сама утверждала меню, спорила о подаче блюд, выбирала цветы, проверяла, какие салфетки лучше смотрятся рядом с тарелками, и даже несколько раз заставляла переставлять вазоны, потому что «симметрия должна быть симметрией, а не как попало».
По-другому она не умела. Если Маргарита Сергеевна бралась за дело, то держала его крепко, почти железной хваткой. И окружающие быстро понимали: возражать ей бесполезно. Можно было только кивать, соглашаться и надеяться, что буря пройдет мимо.
Это была женщина с тяжелой поступью, прямой спиной и пальцами, усыпанными золотом. В ее лице не было мягкости, зато была привычка побеждать в любом споре. Один ее взгляд мог заставить продавца сбросить цену, официанта ускориться, а родственников — проглотить уже готовую реплику. Она говорила негромко, но так, что каждое слово звучало как приказ.
Ее сын Кирилл женился на Вере — светлой, тихой девушке с печальными глазами. В ней было что-то такое, из-за чего люди сначала считали ее робкой, а потом неожиданно замечали внутреннюю выдержку. Она редко спорила, не повышала голос, не пыталась никому ничего доказать. Но если ей было больно, она не устраивала сцен — просто становилась еще тише.
Маргарита Сергеевна принимала будущую невестку не сердцем, а терпением. Так терпят дождливую погоду, неудобные туфли или неприятную необходимость. Вера казалась ей слишком простой, слишком бедной, слишком невыгодной для их семьи. Не та девушка, о которой она мечтала для сына. Не та, рядом с которой хотелось бы хвастаться родственникам.
Вера выросла в бедности. У нее не было влиятельных родственников, дорогого приданого, накоплений, которые могли бы впечатлить новую родню. Мать умерла, когда девочке едва исполнилось пять. Отец, Павел Андреевич, всю жизнь работал на производстве. Его ладони были грубыми, с застарелыми мозолями, плечи — чуть сутулыми, а взгляд — усталым, будто он давно привык не ждать от жизни особой милости.
Пиджаки на нем всегда сидели не совсем так. Даже новый костюм, купленный специально к свадьбе дочери, словно не успел стать его вещью: рукава чуть топорщились, воротник лежал неидеально, а галстук он завязал так неловко, что Вера перед церемонией долго поправляла узел дрожащими пальцами.
— Пап, ты плохо себя чувствуешь? — спросила она, заметив его бледность. — Ты какой-то совсем не такой.
Павел Андреевич попытался улыбнуться. Улыбка вышла слабой, но теплой.
— Не тревожься, Вера. Все будет как надо.
Он сказал это странно. Не как человек, который успокаивает дочь перед важным днем, а как тот, кто уже принял какое-то тяжелое решение и теперь только ждет минуты, когда оно станет явным для всех.
Вера тогда не придала его словам большого значения. Она волновалась, боялась наступить на подол, забыть нужные слова, расплакаться не вовремя. Все вокруг шумело, суетилось, переливалось огнями. А отец стоял рядом тихо, с опущенными плечами, и казался ей особенно одиноким среди этой праздничной роскоши.
— Кирилл мог бы выбрать совсем другую партию, — негромко сказала Маргарита Сергеевна своей сестре Нине еще тогда, когда семьи только знакомились. — Но влюбился, потерял голову. Что с него взять.
Она сказала это так, будто речь шла не о чувствах сына, а о досадной ошибке в расчетах. Потом махнула рукой, словно отгоняла назойливую муху.
— Переживем. Девушка вроде тихая, спорить не станет. А отец у нее… ты сама видела. Жалко смотреть. Не мужчина, а недоразумение какое-то.
Нина слушала с поджатыми губами и кивала. Она тоже считала этот брак сомнительным. В их семье привыкли смотреть на людей через призму пользы, положения и будущих связей. У них были магазины для ремонта и строительства, у Романа, мужа Маргариты Сергеевны, — мастерские и сервисные точки. Они гордились тем, что поднялись сами, хотя каждый в этой семье понимал: «сами» не всегда означает честно.
Но вслух об этом, конечно, никто не говорил….
