Павел Андреевич даже не отступил.
— Я не прикидывался, Роман. Я ждал. Это не одно и то же.
— Я тебя раздавлю! Слышишь? От тебя мокрого места не останется!
— Ты уже пробовал. Тогда, много лет назад. Забрал дело, деньги, здоровье, жену. Я хоронил Елену, когда Вера еще не понимала, почему мама больше не открывает глаза. Она спрашивала меня, когда мама проснется. А я стоял рядом и не знал, как сказать ребенку, что никто уже не проснется.
Голос Павла Андреевича оставался ровным, но в глазах блеснуло что-то острое и живое. Слова падали в зал тяжело, без надрыва, но от этого становилось еще страшнее. В них не было театральности. Только боль, которую слишком долго держали внутри.
— Ты думал, это растворится само собой? Что я забуду? Что прощу? Нет, Роман. Я просто научился ждать. Жизнь научила. И Елена научила — своей болью, своим молчанием, тем, как она таяла у меня на руках. Ты не убивал ее сам, но ты отнял у нее силы жить. Эти разбирательства, позор, долги, бессонные ночи — все это было после тебя. Ты прошел по нам, а потом спокойно здоровался на улице, рассказывал, какой ты успешный, как поднялся с нуля. Только ни разу не сказал, по кому ты прошел, чтобы оказаться наверху.
Роман открыл рот, но не сразу нашел слова. Его привычная грубая сила вдруг оказалась беспомощной перед простой, выстраданной правдой. Он привык давить, пугать, договариваться, покупать молчание, но сейчас вокруг сидели десятки свидетелей, и каждый смотрел на него иначе, чем несколько минут назад.
Маргарита Сергеевна стояла неподвижно, белая, будто с лица сошла вся кровь. Нина прижала ладонь к груди. Кирилл сидел с опущенными руками и смотрел в одну точку, словно перед ним вдруг открылась пропасть.
Для Кирилла этот вечер тоже раскололся надвое. Еще недавно он был женихом, счастливым, немного уставшим от внимания, но уверенным в будущем. А теперь он смотрел на отца и не понимал, сколько в его жизни было настоящего. Дом, семейное дело, разговоры о честном труде, гордость за фамилию — все это за несколько минут потеряло прежнюю форму.
Вера сделала шаг к отцу. Ее платье мягко шелестнуло по полу.
— Папа… Я ведь ничего не знала.
— Я и не хотел, чтобы ты знала, — мягко сказал Павел Андреевич. — Не хотел, чтобы ты росла с ненавистью. Она разъедает человека изнутри, Вера. Сначала кажется, что ненависть дает силы, а потом понимаешь: она просто забирает все остальное. Я хотел, чтобы ты жила. Чтобы училась, любила, мечтала, смеялась. Чтобы у тебя было что-то светлое, не испачканное тем, что сделали со мной и твоей матерью.
Он посмотрел на нее так, будто просил прощения за само существование этой правды.
— А с Романом — это было мое дело. Теперь уже не только мое…
