Павел Андреевич оглядел зал. Все молчали. Даже те, кто раньше шутил громче всех, сидели с каменными лицами. Кто-то опустил глаза в тарелку, кто-то нервно теребил салфетку, кто-то смотрел на Романа с плохо скрытым ужасом. Праздничный блеск будто осыпался. Остались только люди, их лица и неловкая, тяжелая тишина.
— Простите, что праздник вышел не таким, каким его задумали, — сказал Павел Андреевич. — Но молодым полезно знать, куда они входят и на чем построено благополучие этой семьи.
Он снял со спинки стула свою старую кепку, надел ее и пошел к выходу. Никто не попытался остановить его. Казалось, каждый понимал: после таких слов человек должен уйти сам, без чужих рук на плече и пустых фраз вслед.
Впервые за весь вечер его спина казалась не согнутой, а прямой.
У двери Павел Андреевич остановился и повернулся к дочери.
— Вера, я люблю тебя. Что бы ты ни решила, помни это. Дальше выбор за тобой.
И ушел.
После этого свадьба уже не могла продолжаться. Музыка смолкла, хотя никто даже не заметил, кто ее выключил. Бокалы остались недопитыми, тарелки — почти нетронутыми. Свечи продолжали гореть, цветы стояли в центре столов, люстры так же сияли над залом, но все это выглядело теперь не празднично, а странно и даже жестоко.
Гости расходились тихо, избегая встречаться глазами. Родственники жениха, еще недавно шумные и самоуверенные, теперь шептались у выхода, собирали сумки, искали верхнюю одежду и старались не задерживаться. Со стороны Веры люди уходили еще осторожнее, будто боялись лишним движением задеть ее боль.
Маргарита Сергеевна плакала в служебной комнате, зажимая рот ладонью, чтобы никто не слышал. Ее плач был не громким, а каким-то сдавленным, злым и беспомощным. В нем смешались стыд, страх, унижение и, может быть, впервые за долгие годы — понимание, что власть и деньги не спасают от правды.
Роман дрожащими пальцами набирал номер юриста и снова сбрасывал, потому что не мог попасть по кнопкам. Он ходил из угла в угол, то бледнел, то краснел, бросал короткие фразы, но никто уже не слушал его так, как раньше.
Кирилл подошел к Вере позже, когда зал почти опустел. Он выглядел растерянным, будто за один вечер стал старше. На нем все еще был праздничный костюм, но теперь он казался неуместным, почти чужим.
— Ты знала? — спросил он глухо.
Вера покачала головой.
— Нет.
— И что теперь?
