Он сделал это медленно, без суеты. На секунду положил ладонь на край стола, будто проверяя, крепко ли стоит на ногах, потом выпрямился. В руке у него действительно был конверт — простой, белый, тонкий, без ленты, без открытки, почти пустой на вид.
Маргарита Сергеевна тут же переглянулась с Ниной. Роман откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и усмехнулся. В этой усмешке было все: ожидание чужого позора, уверенность в собственном превосходстве, легкое развлечение от того, что сейчас можно будет снисходительно промолчать.
Павел Андреевич подошел к дочери. Он шел не быстро, но спокойно. Не смотрел ни на Романа, ни на его жену, ни на гостей. Только на Веру. И чем ближе он подходил, тем сильнее у нее сжималось сердце. В его лице было что-то такое, чего она раньше не видела: не страх, не стыд, не привычная усталость, а внутренняя твердость.
— Это для тебя, доченька, — произнес он тихо, но так отчетливо, что ближайшие столы притихли. — Прочитай сама.
Вера взяла конверт и растерянно улыбнулась. Она слишком хорошо знала эти взгляды — снисходительные, колкие, полные немого презрения. С детства привыкла прикрывать отца собой, оправдывать его бедность, делать вид, что не слышит чужих насмешек. Ей казалось, будто она снова маленькая девочка, которая держит папу за руку и чувствует, как чужие взрослые оценивают их старую одежду, потертые сумки, неловкое молчание.
В эту минуту ей хотелось лишь одного: чтобы все закончилось быстро. Чтобы отец сказал пару слов, чтобы гости похлопали, чтобы ведущий снова включил музыку, и этот болезненный момент растворился среди других свадебных сцен.
Внутри оказался один лист. Обычная бумага, сложенная вдвое.
Вера развернула его. Первые строки она читала почти механически, не сразу понимая смысл. Сначала лицо ее оставалось неподвижным, только губы чуть дрогнули. Потом глаза стали шире. Воздух будто исчез из зала. Она почувствовала, как холод пробежал по спине, как пальцы крепче вцепились в бумагу.
Краска ушла с ее щек так резко, что тетя Лида вскочила со своего места, решив, что девушке стало плохо.
— Верочка? — испуганно шепнула она.
Но Вера не ответила. Она дочитывала последние строки, и с каждой строчкой мир вокруг менялся. Люстры, музыка, цветы, белое платье, гости, дорогая посуда — все это отступало куда-то далеко. Перед ней оставались только буквы на бумаге и отец, стоявший рядом.
Дочитав до конца, Вера медленно подняла на него взгляд.
Павел Андреевич стоял спокойно. Так спокойно стоят люди, которые слишком долго несли тяжесть, а потом наконец положили ее на землю. В его лице не было торжества. Только усталость, горечь и странное облегчение.
— Папа… — голос у Веры сорвался. — Что это?
