Михаил проиграл вдове в карты, а расплачиваться ему предстояло целым годом работы в её доме

Вот она, вторая половина правды. Михаил смотрел на неё, и в груди у него поднималось что-то тяжёлое: обида, злость. Выходило, что его, Михаила Бондаря, первого мужика на Ланевице, развели как тёлку на ярмарке, посчитали как карты в колоде и пустили в дело.

— Значит, я тебе нужен был как тягловая сила.

— Как мерин, Михаил?

— Нет, ты скажи, как мерин.

Оксана не опустила глаз.

— В октябре? Да, как мерин.

Михаил бросил палку и пошёл с крыльца прямо в метель, хромая. Оксана не стала его догонять. Он дошёл до реки, сел на перевёрнутую лодку у берега, сидел, пока не замёрз, думал, злился. Потом перестал злиться, потому что вдруг понял простую вещь. Она сказала: «В октябре». Она не сказала: «Сейчас».

Вернулся он под утро. Оксана не спала, сидела у стола при лампе. Ружьё лежало перед ней. Михаил остановился на пороге.

— Уговор до Покрова. Я своё слово держу.

И ушёл за печку.

Две недели после этого в доме было холодно. Не от мороза. Михаил говорил с Оксаной только по делу.

— Воды принести?

— Принеси.

— Сено кончается.

— Завтра привезу.

Оксана отвечала так же коротко. Только Дениска бегал между ними, как почтальон, и ничего не понимал.

Март начался с оттепели. С крыш капало, в лесу запахло сырой хвоей. Михаил уже ходил без палки, хромал, но ходил. И за февраль и март, пока лежал с ногами, он доделал то, что начал в декабре. Ещё до болезни, между декабрём и январём, он успел дважды сходить на путки. Шкурок теперь было двадцать три. 23 отборные куницы. Такого у него за один сезон не бывало никогда.

В марте, незадолго до поездки Михаила, в Вербогорье приехал заготовитель Марк Розен, человек мелкий, скользкий, с золотым зубом, кум Ткача. Он сидел в конторе, принимал пушнину и назначал цену. Цену он назначал такую, что охотники потом неделю плевались.

Розен зашёл к Кравченко сам. Ткач, видно, шепнул.

— Слышал, слышал, Бондарь, куница у тебя знатная. Давай-ка посмотрим.

Посмотрел, присвистнул, пощупал мех, подул на ость.

— Ну что, по третьему сорту возьму? Мех — так себе, мелковат.

Михаил, который в куницах разбирался лучше, чем Розен в своей бухгалтерии, даже не рассердился. Ему стало смешно.

— Третий сорт, говоришь?

— Третий, и то по доброте. А вообще, Бондарь, ты промышлял на колхозных угодьях. Яровой ключ — земля колхозная, значит, и куница по-хорошему колхозная. Яков Иванович может и акт составить.

Вот тут Михаил рассердился.

— Марк Наумович, Яровой ключ — это госпромхозовский участок. Я его арендую двенадцатый год. Договор у меня в сундуке. Хочешь, покажу? А хочешь, в район поеду, прокурору покажу вместе с твоим третьим сортом.

Розен сразу заторопился, заулыбался, заговорил про то, что пошутил, и уехал в тот же вечер.

Оксана всё слышала. Когда за Розеном закрылась дверь, она подошла к Михаилу.

— Михаил, это твоя половина. Твоя, слышишь? Не отдавай её за мой дом. Ты и так…

Михаил перебил:

— А я не за дом. Я за Виктора. Я ему три года должен, больше, чем тебе.

Он собрался в район на следующий день. До райцентра было девяносто километров. Сначала на лыжах до тракта, потом на попутной полуторке. Оксана собрала ему в дорогу хлеба, сала, варёных яиц, дала Викторовы тёплые портянки и уже у калитки, когда он встал на лыжи, вдруг сказала:

— Ты вернёшься?

Михаил обернулся.

— Уговор до Покрова.

— Я не про уговор спрашиваю.

Он постоял, ничего не ответил и ушёл.

В райцентре Михаил пробыл неделю. Сдал куниц на госзаготпункте. По первому сорту — все двадцать три. Седой приёмщик даже позвал начальника посмотреть. Денег хватало, чтобы погасить Викторову ссуду целиком. Ещё оставалось. Но Михаил не пошёл сразу платить. Что-то его грызло. Ткач слишком спешил, слишком хотел этот дом.