Михаил проиграл вдове в карты, а расплачиваться ему предстояло целым годом работы в её доме

— Кравченко Виктор Антонович погиб на лесосплаве в мае 1955 года. Гибель на производстве. Ссуда… Вот, по постановлению от пятьдесят шестого года задолженность семьи погибшего списана. Документ направлен в колхоз председателю Ткачу Я. И. под роспись.

Михаил сначала не понял.

— То есть как — списано?

— Списано, товарищ. Два года назад семья ничего не должна.

Два года. Два года Ткач носил эту бумагу в своём сейфе. Два года пугал вдову бараком, два года ждал, когда она сдастся. Михаил вышел из райисполкома с копией постановления, заверенной печатью. Руки у него дрожали не от холода.

Домой он возвращался 29 марта. Полуторка довезла его до развилки. Дальше он шёл пешком по раскисшей дороге, по колена в снежной каше. В кармане у него лежали бумага и деньги, а в мешке за спиной — отрез ситца на платье, кулёк конфет для Дениски и новый складной нож. Тоже для Дениски.

К Вербогорью он подошёл в сумерках и ещё издалека увидел на дороге фигуру. Кто-то стоял на околице в платке, в полушубке, стоял и смотрел в его сторону. Оксана ждала его. Судя по сугробу вокруг валенок, ждала давно.

Михаил подошёл, остановился. Хотел сказать что-то умное, что придумал в дороге, про бумагу, про Ткача, — не сказал. Оксана смотрела на него снизу вверх и вдруг тихо, почти неслышно, произнесла:

— Миша… Вернулся. — Никогда раньше она не звала его так. Только Михаилом. Только по отчеству, когда сердилась.

— Вернулся, — сказал Михаил. — Уговор же.

И Оксана засмеялась. Впервые за всю зиму засмеялась в голос, звонко, как девчонка.

Главное испытание для Михаила и Оксаны было ещё впереди, и пришло оно вместе с большой водой. Апрель в тот год пришёл злой и торопливый. Сначала три дня дул южный ветер, тёплый, мокрый. Снег осел, почернел, пропитался водой. Потом ударил дождь. Сутки без перерыва, стеной.

Ланевица загудела подо льдом так, что слышно было в избах. Старики в Вербогорье забеспокоились. Дед Аркадий выходил на берег утром и вечером, стоял, слушал, качал головой.

— Быть беде. Вода большая идёт. Такой не было с сорок девятого.

Михаил вернулся из района 29 марта, а бумагу Ткачу понёс только 2 апреля. Не потому, что тянул, просто Оксана попросила подождать.

— Погоди, Миша, дай я сама подумаю, как правильно.

Она думала два дня, а потом сделала так, что всё Вербогорье это запомнило надолго. В колхозной конторе было отчётное собрание. Народу набилось — полный зал, все тридцать шесть дворов. Ткач сидел за столом под портретом, читал доклад про надои и посевную. Голос у него был уверенный, довольный. Оксана встала с последнего ряда.

— Яков Иванович, у меня вопрос.

— После доклада, Кравченко, после доклада.

— Нет, сейчас. Вопрос короткий.

Зал притих. Оксана вышла вперёд, к столу.

— Яков Иванович, вы мне с осени говорите, что за дом надо ссуду вернуть. 1 мая срок.

— Так, — Ткач поморщился. — Так. И что?

— А вот что. — И Оксана положила перед ним бумагу, копию постановления с печатью райисполкома. — Задолженность семьи погибшего на производстве Кравченко Виктора Антоновича списана. Постановление от пятьдесят шестого года направлено в колхоз. Вам под роспись. Вот ваша подпись, Яков Иванович. Я её узнаю. Вы мне ею годами ведомости подписывали.

В зале сделалось так тихо, что было слышно, как за окном капает с крыши. Ткач побагровел, потом побелел, взял бумагу. Читал её, наверное, целую минуту.

— Это ошибка. Бумага, видно, потерялась. У меня в конторе бумаг знаешь сколько?

— Знаю, — сказала Оксана. — Я в этой конторе шесть лет счетоводом сидела и знаю, где у вас что лежит. Ошибка ваша, Яков Иванович, дорого мне обошлась. Я за эти два года чуть дом не продала. Я сына зимой в одних валенках на двоих с соседкой пускала, а бумага в вашем сейфе лежала.

Тут поднялся такой шум, что Ткач застучал графином по столу — не помогло. Из первого ряда встала бабка Вера, соседка Оксаны, которая всю жизнь боялась начальства.

— А мне он про дрова то же самое говорил: что положены, мол, только работающим.

— А мне про пенсию! — крикнул кто-то из угла.