Лесоруб дал ключи женщине с ребёнком, встреченной у колонки, но вечером увидел в доме перемены

— Нашла что-нибудь?

— Да. На следующий год можно поступать, если подготовить документы.

— С документами помогу.

Она подняла глаза.

— Максим, вы уже столько…

— Помогу, я сказал. Обсуждать нечего.

Ира замолчала, затем тихо согласилась:

— Хорошо.

За курткой он зашёл в конце февраля, оказавшись в райцентре по делам артели: нужны были запчасти для трелёвочника. В магазине одежды попросил продавщицу подобрать вещь и описал Иру — невысокая, тоненькая, волосы тёмные. Та предложила тёплую тёмно-зелёную куртку с капюшоном. Максим купил её без торга.

Он уже сидел за столом, когда Ира обнаружила покупку на вешалке в сенях. Принесла в комнату и посмотрела на него.

— Тебе. В старой по морозу ходить нельзя, — сказал он и взял газету. — Надень, посмотри. Не подойдёт — обменяю.

Она продолжала держать куртку.

— Максим… Вы на меня деньги потратили? Я вижу, но так нельзя.

— Почему нельзя?

— Я ведь… — Она запнулась. — Сама должна.

Он опустил газету.

— Послушай. Ты сначала примерь.

Ира долго смотрела на него, затем надела куртку и пошла к зеркалу в сенях.

— Как раз тебе, — сказал Максим из комнаты.

— Вы же не видите. Откуда знаете?

— Слышу.

Она вернулась в обновке. Максим не стал разгадывать выражение её лица и снова принялся за газету.

— Спасибо вам.

— Угу.

По дороге на смену Максим щурился: мартовское солнце било в глаза, отражаясь от наста. Без очков на снег трудно было смотреть. В лесу этот первый свет весны ещё не грел — яркий, злой, он словно резал всё вокруг. А на душе у Максима было ровно. Радость могла пройти, это же спокойствие держалось, и оттого он ценил его больше.

Думая об Ире, он чувствовал себя так, будто всё уже решил, осталось только сказать. Хорошо, что она здесь. И Даша здесь, и дом ожил. С тех пор как они появились, он не пил — уже несколько месяцев. У всего этого было одно общее название, но Максим пока обходился без него.

— Бондарь, гляжу на тебя — моложе стал, — заметил за обедом Степан Павлович.

— Похвалить решили? — Максим посмотрел на бригадира.

— Что вижу, то и говорю, — ответил тот, наливая чай.

Юрка хмыкнул.

— Слышал, у тебя теперь родня живёт. Двоюродная вроде.

— Слухи ходят, — подтвердил Максим, обернувшись к нему.

— Как вам живётся?

— Нормально.

— Говорят, симпатичная.

— Говорят, — отозвался Максим и взялся за ложку.

Лисовский, похоже, рассчитывал на разговор подлиннее, но больше расспрашивать не стал.

В середине марта Максим добрался до крыши. Нашёл прошлогоднюю небольшую течь и перебил несколько листов. Инструменты держала Ира, стоявшая внизу.

— Выше подай. Теперь плоскогубцы.

Она помогала молча, не отвлекая вопросами. Дашу, закутанную во всё тёплое, усадили на крыльцо. Мартовский мороз уже ослабел. У забора по снегу скакали воробьи, и девочка следила за ними так внимательно, словно от их хлопот зависело что-то важное.

— Всё, закончил, — сказал Максим, собираясь вниз.

Ира отступила, давая ему спуститься. Он отряхнул руки.

— Надолго хватит? — спросила она.

— На несколько лет хватит наверняка.

— Вот и хорошо. — Помолчав, Ира добавила: — А я красить умею. Если решите летом за фасад взяться, помогу.

— Умеешь? — Он взглянул на неё.

— Мы с мамой каждое лето красили, пока она… — Ира оборвала себя. — Умею, да.

— Тогда летом и покрасим.

Она кивнула. Оба держались так, будто речь шла только о покраске, будто за этим «летом» ничего больше не стояло.

С крыльца донеслось что-то на Дашином языке, обращённое сразу к ним обоим. Воробьи разлетелись; проводив их глазами, девочка будто бы на миг огорчилась, но вскоре её заняло что-то в снегу.

Максим смотрел на дочь. Не на свою, поправил он себя. На Дашу. Она уже ходила, пока нетвёрдо, падала, но к лету наверняка освоится. К лету. Опять это слово — и на этот раз он оставил его в своих мыслях.

Последний мартовский день выпал на воскресенье. Мать позвонила, пригласила к обеду:

— Всех троих жду.