Лесоруб дал ключи женщине с ребёнком, встреченной у колонки, но вечером увидел в доме перемены

— Возвращайся в дом.

— Я умею.

— В дом иди, — повторил он спокойно. — Иди.

Она послушалась. До него донёсся её разговор с соседкой через забор, затем смех Ларисы Степановны — нечастое дело. А когда он собрался уходить, соседка сказала:

— Хорошую девку нашёл.

Объяснять про временную гостью и двоюродное родство Максим не стал. Кивнул.

Под конец января Юрка ошибся с подпилом. Максим работал в другом конце делянки, когда ствол пошёл не туда и задел трелёвочник. Крыло слегка вмяло, люди остались целы. Степан Павлович устроил Юрке крепкий разбор; Максим стоял рядом молча.

Потом Лисовский подошёл к нему, красный и злой.

— Мог за меня хоть слово сказать.

— А за что?

— Ну хоть что-нибудь бы сказал.

— С подпилом ты просчитался. Степан прав, — спокойно ответил Максим.

Юрка помолчал.

— Вечно ты такой.

— Какой же?

— Да откуда я знаю! — Он махнул рукой. — Правильный.

Максим пожал плечами и направился к следующей сосне.

Дома, рассказывая Ире о смене, он сам не заметил, как заговорил об этом случае. Она слушала, помешивая еду на плите.

— Юрка обиделся?

— Немного.

— Перестанет.

— Перестанет, — согласился Максим.

Ира поставила ему тарелку. Рядом сидела Даша в стульчике, который он сделал на прошлой неделе. Взял доски, гвозди, рубанок — за час управился. Ира тогда молча смотрела на работу, потом поблагодарила; он кивнул. Теперь девочка орудовала ложкой, размазывая кашу больше, чем отправляя её в рот.

— Дай-ка, — сказал Максим, глядя на неё.

Ира обернулась.

— Что дать?

— Ложку. Покормлю её.

Она секунду смотрела на него. Не удивлённо — иначе, но разбирать это выражение он не стал.

— Хорошо.

Он зачерпнул кашу и поднёс ложку к Даше. Та охотно, по-деловому открыла рот, проглотила и тут же потребовала следующую порцию.

— Я понял.

Ира отвернулась к плите. Плечи у неё будто напряглись, хотя Максим не был уверен.

После еды попили чаю, затем Ира унесла Дашу укладывать. Максим остался за столом. В феврале надо заняться крышей: прошлогодняя течь в одном месте требует проверки. И куртку Ире купить зимнюю — выходила во двор, он видел, какая на ней тонкая.

Ему нравилось думать о таких вещах. Было дело, которое можно сделать, вместо бесконечного возвращения к тому, чего уже не поправишь.

Ира тихо вернулась и присела рядом.

— Максим, ваша мама сегодня сказала…

— Что сказала?

— Год назад вы другим были. Весёлым.

Он поднял глаза.

— Так и сказала?

— Да.

— Преувеличила мама.

— Не думаю, — Ира чуть улыбнулась и обхватила чашку ладонями. — Я рада, что вы опять нормальный.

— Нормальный? Это ты хвалишь?

— Хвалю. Именно это и хотела сказать.

Смущения в ней не было. Он выдержал паузу.

— И ты тоже.

— Что — тоже? — удивилась Ира.

— Нормальная.

Она неожиданно для себя тихо рассмеялась и прикрыла рот рукой. Максим не улыбнулся, только лицо стало мягче.

Снег шёл за окном, февраль стоял у порога. В правой комнате спала Даша, на столе остывал чай. Максим думал про крышу, про куртку. Всё это было своим, живым, нужным. Вслух он ничего такого не сказал.

Февраль ненадолго обманул оттепелью. Три дня с крыш капало, снег просел, по обочинам дорожек почернел. Затем мороз вернулся и затянул всё ледяной коркой. Утром Максим прошёл по дорожке с ведром золы, посыпая лёд, чтобы Ира не упала по пути на работу.

Выйдя, она посмотрела под ноги, потом на него.

— Раньше встали ради этого?

— Нет.

— А зола?

— Сама рассыпалась.

Он отправился колоть дрова. Ира немного постояла и пошла в школу. Максим слышал её осторожные, но уверенные шаги. Прошла, не поскользнулась.

Возвращалась она порой уставшая, но не выжатая и пустая. По ней было видно: сделала многое и знала, что не зря. Со школой всё складывалось. Рассказывая о детях, Ира смеялась, особенно когда вспоминала Пашу: тот каждый день приносил ей рисунки, свои, старательно выполненные.