Лесоруб дал ключи женщине с ребёнком, встреченной у колонки, но вечером увидел в доме перемены

На другой день Максим вынул одну из спрятанных книг и оставил на столе. Найдя её, Ира коротко взглянула на него, ничего не спросила. А вечером читала Даше вслух. Девочка слушала, хлопая в ладоши.

К пятнице Максим ждал мать с напряжением, которому не мог найти объяснения. Пятничные посещения были у неё заведены давно, но после появления Иры с Дашей она ещё не заходила. Бояться было нечего. Просто мать видела насквозь, а что ей откроется теперь, он не знал.

Марина Викторовна появилась под вечер. У Максима был выходной, Ира перебирала что-то на кухне, Даша спала. Мать разулась, поздоровалась с Ирой и поставила на стол принесённый из дома узелок. Из дверного проёма Максим наблюдал, как она оглядывает вымытые окна, аккуратные ряды посуды, горшочек с варёной картошкой под полотенцем. Наконец её взгляд остановился на нём.

— Надо поговорить.

В сенях мать сказала без всякого волнения:

— Не двоюродная она тебе.

— Не двоюродная, — признал он.

— Так я и решила. — Она выдержала паузу. — Где встретились?

— У колонки. Шла ночью с ребёнком.

Мать только кивнула, без ахов и всплеска рук.

— Откуда шла?

— Из Дальнелесья. Мать её выгнала.

— За что?

— Отчим захотел лишнего, Ира отказала. А мать встала на его сторону.

Марина Викторовна помолчала. Лицо осталось прежним, лишь взгляд стал жёстче.

— А документы при ней?

— Паспорт есть, на дочку метрика. Уже в школу устроилась, со среды работает.

— Дельная, — произнесла мать после паузы.

— Дельная.

— А сам ты как?

Максим понимал: не о самочувствии она спрашивает.

— Нормально всё.

— Выпиваешь?

— Нет.

Она долго смотрела ему в лицо, затем кивнула, принимая ответ без показной радости.

— Хорошо.

Уже повернувшись к кухне, мать остановилась.

— Макс.

— Что?

— Хорошая она. — Помедлив, мать добавила: — Только не спугни.

Он ничего не ответил. Марина Викторовна вернулась к Ире.

Декабрь перевалил за середину, мороз держался ровно, оттепелей не было. Ради Даши печь стали топить сильнее, и по утрам Максим колол больше дров. Ира уверяла, что незачем, что девочка привычная. Он продолжал колоть.

Даша привыкала к нему понемногу. Сначала без страха смотрела, потом стала протягивать руки, когда он проходил. Однажды, пока Максим сидел за столом с газетой, она подползла, зацепилась за его колено и поднялась на ноги. Снизу вверх на него глядел победитель.

— Стоишь уже.

Она гукнула, осела на пол и отправилась дальше ползком. Максим заметил взгляд Иры от плиты; та сразу отвернулась.

Вечером, когда девочка уснула, они пили чай.

— Можно вас спросить? — вдруг произнесла Ира.

— Спрашивай.

— Вы женаты были?

Он опустил чашку на стол.

— Был женат.

— Она давно ушла?

— Восемь месяцев назад.

Ира замолчала. Он ожидал расспросов — почему ушла, как вышло, — но услышал только:

— Понятно.

Теперь он посмотрел на неё.

— А у тебя как? Дашин отец?

— Его нет с нами. Однокурсник, выпускной… Про Дашу он не знает. Я не говорила. Не хотелось, чтобы оставался из жалости. Или потому, что обязан.

Горечи в голосе не было: так говорят о давно пережитом, уже убранном в сторону. Максим кивнул, не нуждаясь в объяснениях.

— Сожалеешь?

Она подумала.

— Что Даша есть — точно нет. А всё прочее теперь неважно.

Снаружи поскрипывала сосна, мороз сжимал оконные стёкла. Здесь было тихо и тепло; над чашками поднимался пар.

— Ты ведь учительницей хотела стать? — неожиданно спросил Максим.

— Запомнили? — Она удивилась. — Да, в начальной школе. Для этого в колледж и пошла. Может, когда-нибудь всё-таки доучусь. Заочно.

— Это можно.

Ира посмотрела на него.

— Максим, а вы не пожалели, что нас оставили? Только честно.

Он обдумывал ответ секунды три.

— Не пожалел.

И сказал правду.

Январские снегопады заставили его два утра подряд расчищать путь к калитке. Закончив у себя, Максим брался за соседский снег. Лариса Степановна со своей спиной лопату не осилила бы, а мужа давно похоронила. Она выходила в пуховом платке на крыльцо и кричала через забор:

— Бондарь, ну оставь! Сама справлюсь!