В первых рядах кто-то шевельнулся. Пожилой хирург из области медленно отодвинул от себя сборник. «Нет», — сказал он.
Он сказал это негромко, и получилось громче, чем если бы он крикнул. «Простите, Игорь Васильевич, я вчера прочитал вот это». Он положил ладонь на сборник.
«Страница 109. Вторая дуга идёт встречно первой и не дублирует её. Она разворачивает вектор натяжения».
«Первая дуга тянет ткань в одну сторону, вторая — в противоположную. И в сумме на линии разрыва натяжения нет вообще. Поэтому его и держать не надо: он не растягивается».
«Поэтому и зажим не нужен. Это не страховка. Это весь метод и есть».
Он поднял глаза. «Вы сейчас сказали, что убрали из методики то, ради чего она существует». Тишину в зале Марина помнила потом много лет.
Черненко не побледнел и не замер. Он сделал единственное, что умел делать всю жизнь. Начал объяснять.
Он говорил про эволюцию подходов. Про то, что первая редакция писалась давно. Про сто сорок операций, выполненных в его клинике по упрощённому варианту, из которых, если считать честно, потеряно всего четыре. И это прекрасный результат для такой патологии.
Про то, что академическая точность хороша в сборниках, а он работает руками. Про то, что молодёжь читает первоисточники и не понимает, что в первоисточниках половина написана для рецензентов. Он говорил семь минут.
К четвёртой минуте в зале начали переглядываться. К шестой пожилой хирург опустил голову и стал смотреть в стол. Так, как смотрят, когда стыдно за человека, которого знал.
«И я готов ответить на любые вопросы», — закончил Черненко. «Тогда ещё один», — сказала Марина. «Сеанс 12-го числа заказан не нами. Заявку подали из вашего центра в 19:12. Вы в это время были в воздухе и мальчика ещё не видели. Объясните, зачем вам понадобилась камера над столом, к которому вы ещё не подошли?» Черненко ответил не сразу. «Мы записываем сложные случаи». «Эту камеру включают два раза в год, когда приезжает проверка, — сказала Марина. — А в тот вечер её включили из столицы за две минуты до разреза». «У меня вопрос», — сказала Светлана.
Она сидела в четвёртом ряду в плаще, обхватив себя руками. Она встала и пошла к столу комиссии, и её шатнуло на повороте. «Гриценко Светлана Олеговна, старшая операционная сестра», — сказала она.
«Я хочу изменить свои объяснения. Всё». «Светлана Олеговна, — сказала женщина из управления, — вы понимаете, что это заносится в протокол и передаётся в следственное управление?» «Понимаю».
Она посмотрела в зал один раз, не на Марину, а поверх голов, в стену. «Шесть флаконов гепарина я никому не передавала. Я взяла их сама и сама подняла скорость инфузии мальчику. Дважды. Не по назначению, своей рукой. Мне никто не приказывал».
Она перевела дыхание. «Ко мне подошёл Игорь Васильевич и сказал, что у ребёнка слабый ответ на терапию и чтобы я проследила, чтобы скорость не сбивали. И посмотрел на меня. Больше он не сказал ничего. Я двадцать лет угадываю, чего хотят врачи, это моя работа. Я угадала».
«Это чудовищно», — сказал Черненко. «И второе, — сказала Светлана. — Восемь лет назад в столичном центре я вела протокол операции, после которой отстранили Дорошенко. Я его писала от руки. Потом мне дали переписать его набело, уже с другими цифрами. Я переписала и подписала. Я тогда только пришла работать».
Она положила на стол сложенный вчетверо лист. «Здесь по датам и то, что помню. Я готова к экспертизе почерка, у меня рука не изменилась».
«Светлана Олеговна, — сказала женщина из управления, — вам понятно, чем это для вас закончится?» «Понятно, — сказала Светлана. — У меня дочь, ей в мае операция, я восемь лет ждала, чтобы её положили по звонку». Она наконец повернулась и посмотрела на Марину. «Мне никто не позвонит, я это в среду поняла…»
