Вечером Марина сама позвонила Черненко. Он ответил на четвёртом гудке.
«Марина Сергеевна?» В трубке был шум, музыка, чей-то смех. «Секунду, я выйду». Шум пропал.
«Слушаю вас». «Я не отзову объяснительную», — сказала Марина. «И на заседании я скажу, что метод мой и попрошу комиссию официально запросить запись сеанса 12-го числа. Сорок одна минута, двенадцать секунд». «Я вам это говорю заранее, чтобы вы не думали, что я подкрадываюсь». Молчание длилось секунды три.
«Спасибо, что предупредили», — сказал Черненко. «Правда, это по-человечески». «Всё».
«Марина Сергеевна?» Он не дал ей положить трубку. «Вы понимаете, что заседание после этого будет открытым?» «Что?» «Ну а как?» Голос стал почти весёлым. «Вы публично заявляете, что широко известный метод украден у вас. Это уже не служебная проверка, это вопрос репутации отрасли. Я сегодня же попрошу управление сделать заседание открытым и приглашу прессу. И телевидение попрошу. У меня, слава богу, есть кого попросить. Пусть люди видят, как это происходит. Я устал прятаться. И вы, я вижу, тоже». Он помолчал. «В четверг, в одиннадцать. Приходите, я вас очень прошу». Он положил трубку. Марина постояла с телефоном в руке, потом достала из шкафа кофту, ту самую вязаную, которую забрала из шкафчика вместе с чашкой, отколола с изнанки кармана серебряную ласточку и приколола её снаружи.
В четверг у крыльца регионального управления здравоохранения стояли две машины с антеннами на крышах и человек шесть с камерами. Антон ждал её на углу, в костюме, который был ему велик в плечах. «Вам не надо туда», — сказала Марина.
«Надо». «Антон Павлович, вас там сожрут. Вы отменили назначение профессора, вы отдали мне копию из истории болезни. Вы два года как из ординатуры». «Третий год, — поправил он, — с сентября». Он взял у неё папку и понёс сам.
Зал был человек на сто двадцать, и он был полон. В первых рядах сидели врачи в костюмах с бейджами, дальше журналисты. Вдоль стены стояли три камеры, одна из них была с логотипом канала, на котором Черненко пятнадцать лет вёл передачу про врачей.
Он сидел в первом ряду, у прохода, и когда она вошла, встал и придержал для неё дверь. «Проходите, Марина Сергеевна, — сказал он негромко, — вам направо, там место с табличкой». Заседание открыла женщина из управления.
Она зачитала повестку, состав, перечислила приглашённых. Пожилой хирург из области сидел за столом справа и перекладывал перед собой листы. «Слово предоставляется Ковальчук Марине Сергеевне».
Марина встала. «Я буду говорить по трём пунктам, — сказала она, — и прошу отдельно занести в протокол просьбу, которая будет в конце». Она положила перед комиссией сборник конференции, заверенный печатью библиотеки с датой поступления в фонд.
«1. Метод реконструкции встречными полудугами опубликован восемь с половиной лет назад. Первый автор — Дорошенко. Тираж обязательной рассылки, пятнадцать библиотек, я называю их в справке. Статья, на которую ссылается вся последующая литература и книга Игоря Васильевича, вышла через двадцать три месяца после этого». Она положила рядом раскрытую книгу. «2. Здесь схема из моей работы, а внизу сноска на его собственную публикацию, которая была позже. И на последней странице напечатана благодарность мне за расчёты, как здесь было сказано». Она положила третий лист. «3. Протокол повторной операции, выполненный Игорем Васильевичем. Его подпись. Здесь написано: “Линия шва состоятельна, признаков расхождения нет”, — и приписка его рукой: “Транспортировка ранее десяти суток при данном типе реконструкции противопоказана”. Он написал это в тот день, когда сам сказал отцу, что мальчика можно везти».
В зале зашуршали. Один из журналистов встал и пошёл вдоль стены к камере. «И просьба, — сказала Марина. — Двенадцатого числа операция транслировалась. Сеанс телемедицинской консультации, инициированный столичным центром, продолжался сорок одну минуту двенадцать секунд. Запись существует, я прошу комиссию истребовать её и просмотреть здесь». Она села.
Пожилой хирург придвинул к себе сборник и начал листать. Черненко поднялся не сразу. Он вышел к столу, но не встал за трибуну.
Остановился сбоку, вполоборота к залу, как стоят на съёмке. «Я не буду спорить про авторство, — сказал он, — я это сказал в прошлый раз и повторю сегодня, при камерах. Работа сделана вместе. Первым автором в тезисах была Марина Сергеевна, и это было правильно. Кто хочет, считайте, что я украл. Я не буду вас разубеждать, потому что мне пятьдесят восемь лет, и я уже понял, что оправдываться бесполезно».
Он сделал паузу ровно такой длины, какую делают перед рекламой. «Я хочу говорить не о статьях, я хочу говорить о ребёнке». Он повернулся к комиссии.
«В деле, которое сейчас в следственном управлении, есть эпизод, о котором Марина Сергеевна не упомянула. 13-го числа со склада на реанимационный пост было получено 10 флаконов гепарина, израсходовано по документам 4, 6 отсутствует. Материально ответственное лицо, старшая операционная сестра Гриценко, письменно поясняет, что передала их лично Ковальчук, без оформления».
Он развёл руками. «Я не следователь, я не говорю, куда она их дела. Я говорю, у мальчика на седьмые сутки открылось диффузное просачивание в зоне шва, кровь в которой не сворачивалась тогда, когда должна была сворачиваться. И рядом с этим ребёнком всё это время находился человек, отстранённый от врачебной деятельности, приходивший ночами, вне списка допущенных и получавший антикоагулянт в обход учёта». В зале стало очень тихо. «Что касается записи…» Черненко посмотрел на женщину из управления.
«Я первый, кто хочет, чтобы её посмотрели. Я вам это говорил почти три недели назад. Но давайте не будем при камерах делать вид, что мы не знаем правил. Это медицинские данные несовершеннолетнего. Для выдачи нужен официальный запрос и письменное согласие пациента либо его законного представителя. Главный врач запрос не подписал, я спрашивал. Он считает это вмешательством в чужое дело. Отец мальчика согласия не даёт. Он вчера сказал мне: “Я не буду смотреть, как мой сын умирает, и никому не дам”».
Он развёл руками ещё раз, шире. «Я не могу заставить отца, и вы не можете. Значит, записи не будет…»
