Марина сидела на полу в прихожей до пяти утра.
Мельник приехал в понедельник, сам, без водителя. Он позвонил снизу, и она спустилась, и они стояли у подъезда, потому что подниматься он не захотел.
«Кирилл звонит вам», — сказал он. «Звонит». «Я не запрещаю». Он сунул руки в карманы пальто.
«Я пробовал — толку нет. Он в мать: она тоже всё делала наоборот, если ей запрещали». Он посмотрел куда-то поверх её плеча.
«Он мне про книжку двадцать раз говорил, про сноску эту». Мельник поморщился. «Я вчера посмотрел вашу конференцию, сборник, ту страницу, где вы первая».
«И?» «И я вам вот что скажу». Он вынул руку из кармана. «Я вам верю про метод. Наполовину, но верю. Такие вещи не выдумывают, слишком мелко врать. Может, вы там были главной, может, вы вдвоём. Мне это, если честно, не очень интересно».
«Что вам интересно?» «Мне интересно, чтобы это кончилось», — сказал Мельник. Он вытащил из внутреннего кармана сложенный лист. Не тот, что рвал, другой.
«Слушайте предложение, я его один раз скажу». «Дело против вас прекращают, это я беру на себя. У меня есть кому позвонить. И не надо на меня так смотреть, я не преступление совершаю. Я звоню и говорю, посмотрите внимательно, там женщина спасала ребёнка». «Вы восстанавливаете аккредитацию. Это долго, полгода, но я оплачу и подтолкну». «Вы идёте работать ко мне, не сестрой, врачом, с нормальной зарплатой, в мою клинику в области, оперировать сколько выдержите». «С методом делаем по-честному. Я говорю Игорю, он вписывает вас соавтором задним числом, публикуем совместную статью и в ней стоит ваша фамилия. Первой». Он протянул лист.
«Тут написано в общих чертах, читайте». Марина не взяла. «А что взамен?» «Вы отзываете объяснительную», — сказал Мельник.
«И на комиссии говорите, что в стрессовой ситуации преувеличили свою роль. Одну фразу, больше ничего». «И запись никто не запрашивает?» «И запись никто не запрашивает», — согласился он.
«Она никому не нужна, Дорошенко». «Она нужна только для того, чтобы кого-то уничтожить. А мне никого уничтожать не хочется».
«Игорь крестил моего сына». Он держал лист в вытянутой руке, и рука начала уставать. «Олег Степанович», — сказала Марина.
«Он вам сказал, что мальчика можно везти. Сам. А в протоколе своей рукой написал, что нельзя».
«Я читал». Мельник не опустил руку. «Я его спросил. Он сказал: “Я тебе говорил: рискованно. Ты сказал: везём”». «И знаете что?» «Может, он и правда так сказал». «Я в тот день ничего не слышал. Я вообще ничего не слышал две недели». «Вы себе не верите?» «Я себе верю», — сказал Мельник. «Я просто не хочу, чтобы у меня в жизни оказалось, что человек, которому я двадцать лет всё отдавал, чуть не угробил моего сына, чтобы хорошо выглядеть. Понимаете? Я лучше буду думать, что вы больная». Он всё-таки опустил руку. «Берите бумагу».
«Нет», — сказала Марина. «Подумайте». «Я восемь лет думала».
Мельник посмотрел на неё долго, без злости, скорее с досадой человека, у которого впервые за много лет не берут. «Ну и дура», — сказал он и пошёл к машине…
