Share

Коллеги не воспринимали её всерьёз, пока в самый тяжёлый момент она не подошла к операционному столу

Светлана пришла к ней домой в одиннадцатом часу ночи, в субботу. Она стояла на площадке без сумки, в расстёгнутом плаще, и лицо у неё было такое, будто она шла пешком через весь город. «Пусти».

Марина посторонилась. Светлана вошла, села на табурет прихожей и не стала снимать плащ. «Он не позвонил», — сказала она.

«Кто?» Светлана усмехнулась в пол. «Мне в среду в столице отказали». «Сказали, квота на май закрыта, ждите осени. Я звоню ему. Один раз, второй, третий. Секретарь. Игорь Васильевич на конференции. Я пишу. Читает и не отвечает».

Она достала из кармана телефон, посмотрела на него и убрала обратно. «Он не забыл, — сказала она, — ему просто уже не надо». Марина стояла в дверях кухни и молчала.

«Ты меня ненавидишь?» — спросила Светлана. «Нет, а зря». Светлана подняла голову.

«Я их сама взяла», — сказала она. «Что?» «Шесть флаконов, тринадцатого». Она говорила ровно, глядя перед собой.

«В листе стояла полная доза через инфузомат, я её ставила. А потом он подошёл ко мне на посту и сказал…» Она запнулась. «Он сказал: “Светлана Олеговна, у мальчика слабый ответ на терапию. Посмотрите, чтобы скорость не сбивали”. И посмотрел на меня. И всё. Больше он ничего не сказал, ни слова, ни разу, никогда. Он такой человек, Марина, он ничего не говорит. Он смотрит, и ты сама всё делаешь».

«Ты подняла скорость?»

«Я подняла скорость, — сказала Светлана. — Не по назначению. Своей рукой. Два раза. Потому что мне показалось, что он этого хочет. И потому что я всю жизнь угадываю, чего хотят врачи. Это моя работа. Я двадцать лет так живу». Она сцепила руки на коленях.

«А потом ты в три часа ночи привела Бондаря, и он всё отменил. И я стояла на посту и думала: господи, хорошо-то как». Марина медленно опустилась по стене на пол, потому что стоять уже не могла.

«Света, скажи это следователю». «Не скажу, Марина». Светлана ударила ладонью по колену. «Ты понимаешь, что я сказала? Я сказала, что подняла ребёнку дозу антикоагулянта, из-за которой у него открылось просачивание. Мне не выговор будет. Мне будет статья. И не твоя, а хорошая, тяжёлая. У меня дочь, которую в мае не берут. Кто её повезёт? Ты?» «А что ты тогда пришла?» Светлана долго молчала.

«Чтобы ты знала», — сказала она наконец. «Ты одна, больше никто». Она встала, застегнула плащ и уже в дверях остановилась.

«И ещё одно». Она не обернулась. «Восемь лет назад в вашем центре был протокол той операции. Настоящий, первичный, рукописный, который сестра пишет по ходу. Я его писала. А потом мне его дали переписать набело, и там уже стояло другое время начала и другой порядок этапов. Я переписала и подписала».

«Ты подписала?» «Я подписала», — сказала Светлана. «Я тогда только пришла, мне было сорок два, и мне сказали: так надо. А потом я узнала, что тебя за это отстранили, и пошла к нему».

«И он мне сказал: “Светлана Олеговна, вы очень нам помогли, а теперь давайте поможем Марине Сергеевне”. И через два года, когда ты вернулась из района, я устраивала тебя сюда. Своими руками. Я анкету твою заполняла своими руками». Она открыла дверь.

«Ты восемь лет думала, что тебе повезло с подругой», — сказала она. «А тебе повезло с человеком, которого он ко мне послал». Дверь закрылась…

Вам также может понравиться