Солнце в тот день жгло по-настоящему. Не по-осеннему, а как в июле, зло и без предупреждения. Я вышла из офиса раньше обычного.
Клиент перенёс встречу. В папке лежали подписанные документы, и впервые за несколько недель у меня было три свободных часа. Я остановилась на ступенях бизнес-центра, зажмурилась от света и подумала о Ларисе.
Лариса Романюк, моя подруга с институтских времён, вдовела восемь месяцев назад.
Её муж Серёжа разбился на трассе в феврале: ехал домой после суточной смены и уснул за рулём. Просто уснул. И всё.
Лариса тогда позвонила мне в половине шестого утра, и я до сих пор помню, как её голос не плакал, а просто отсутствовал, будто связь пропала. Я приехала. Сидела с ней двое суток.
Потом жизнь закрутила нас обеих в своём круговороте. Звонки стали короче, встречи — реже. Последние три недели Лариса почти не отвечала.
«Я в порядке», — писала она в мессенджере, и эта фраза становилась всё суше, всё тоньше, как бумага, которую долго мнут. Я знала: «в порядке» — это ничего не значит, это значит «не трогай», «не спрашивай», «дай мне сидеть в этой темноте самой». Но сегодня у меня было время.
В кондитерской на углу я купила два куска тыквенного торта — того, который Лариса когда-то называла единственным достойным поводом жить в этом городе. Упаковала в фирменные коробки и пошла к метро. Звонить не стала.
Лариса жила в соседнем квартале, недалеко от нашего с Кириллом дома, и я знала её привычку заранее отказываться от гостей, когда она не хотела, чтобы её видели. Лучше сюрприз. Лучше просто встать на пороге с тортом и сказать: «Я уже здесь, отказываться поздно».
Я шла по знакомому двору, считая трещины на асфальте. Так делала всегда, когда думала о чём-то важном, думала о Ларисе. О том, что горе такого сорта, внезапное, без предупреждения, без возможности подготовиться, — это как вырванная страница из книги прямо посередине главы.
Чтение идёт своим чередом — и вдруг пустота. Остаётся только сидеть с книгой в руках, не понимая, что делать дальше. Подъезд был открыт.
Домофон был сломан, и я знала об этом. Поднялась на третий этаж. Остановилась у двери с номером восемь.
И из-за двери не доносилось ни звука: ни телевизора, ни музыки, ничего. Я нажала звонок. Секунда, две, три.
Потом изнутри раздались шаги. Не Ларисины, слишком тяжелые. И дверь открылась.
Я не сразу поняла, что вижу. На пороге стоял мой муж. Кирилл был в домашней футболке, серой, которую я стирала в последний вторник, и в спортивных штанах.
На ногах тапочки. Не его тапочки. Чужие, бежевые, явно женские, но подошедшие ему по размеру.
В руке он держал чашку с кофе, и кофе еще дымился. Мы смотрели друг на друга, наверное, три секунды. Мне показалось, что прошло три минуты.
«Оксанка, — сказал он, — ты что, не предупредила?» Это не было приветствием мужа, который рад видеть жену. Это было что-то другое. Быстрое, защитное, с оттенком обвинения.
Как будто я сделала что-то неприличное, явившись сюда без звонка. Я переступила порог, потому что ноги сами сделали этот шаг. Прихожая у Ларисы маленькая.
Три шага, и уже гостиная. Я сделала эти три шага. Лариса сидела на диване в халате.
Не в том смысле сидела в халате, как сидят люди, когда их застали врасплох посреди обычного вечера. В том смысле, что халат был явно надет поверх чего-то, в торопях, небрежно, запахнут криво. Она смотрела на меня, и в ее глазах была такая смесь вины и облегчения, что я не сразу поняла, чего в ней больше.
Потом я увидела ее живот. Халат не скрывал его. Лариса была беременна.
Явно, очевидно, месяцев шесть или около того. Большой округлый живот, который никак нельзя было не заметить. Я остановилась посреди комнаты…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
