Кирилл лежал и смотрел в потолок. Всё сходилось. Каждое слово ложилось на предыдущее как надо и объясняло ровно то, что он спросил, и ни на волос больше.
Он никогда раньше не слышал, чтобы взрослый отвечал на неудобный вопрос так гладко.
Реанимобиль выехал в девять ноль восемь. Марина стояла у остановки напротив ворот, в кофте и куртке с пакетом, в котором лежали чашка и сменная обувь.
Она приехала сюда в семь и с семи стояла, потому что дома было хуже. Машина прошла мимо неё, не включая сирену, и свернула на объездную. Она посчитала.
Сто восемьдесят два километра до аэропорта. Из них шестьдесят — старая дорога с латками и стыками. Полтора часа хода, если водитель понимает.
Два, если не понимает. Она стояла на остановке и считала минуты. И мимо неё прошли два автобуса, и водитель второго открыл дверь и спросил, едет она или нет.
В десять двадцать четыре из-за поворота вышел тот же реанимобиль. С сиреной. Он шёл к воротам на такой скорости, что его качнуло на въезде.
Марина сделала шаг с бордюра. Ворота закрылись за машиной. Охранник вышел к шлагбауму, посмотрел на неё и отвернулся.
Она осталась стоять по эту сторону забора. Через полтора часа мимо неё пробежала санитарка Галя и на ходу крикнула: «В операционную повезли!» — и убежала. Ещё через два часа в окне четвёртого этажа, где была вторая операционная, погас свет.
Светлана вышла к ней в начале пятого. Она перешла дорогу, встала рядом на остановке и достала сигареты, хотя не курила. «Живой», — сказала она.
Марина закрыла глаза. «Что было?» «Разошёлся твой шов», — сказала Светлана не зло, а устало, как говорят о погоде.
На восьмидесятом километре у него упало давление. Развернулись, привезли, открыли.
«Профессор вошёл, посмотрел и говорит: “Ну вот”. Поставил синтетическую заплату, ушёл как положено. Всё. Три часа». Светлана щёлкнула зажигалкой и не прикурила. «Он молодец, Марина. Я тебе как сестра говорю. Он там работал хорошо». «Что он сказал про шов?» «Что шов был красивый и что такой шов держится трое суток, а потом ткань устаёт. Что это техника для операционной, а не для жизни». Светлана помолчала. Он это сказал при Мельнике, и при консультанте из области, и при заведующем.
Марина стояла и смотрела на забор. Она восемь лет знала, что этот день будет. Она знала это в тот вечер, когда легла на пол в пустой квартире и не смогла встать.
Знала каждый раз, когда в её отделении умирал старик, которого она даже не трогала. Знала, когда подавала зажим и считала про себя до трёх, чтобы рука не пошла сама. Она построила всю свою жизнь вокруг одного правила — не касаться.
И восемь лет правило работало. А потом она нарушила его один раз. На двадцать шесть минут.
«Свет, — сказала она, — я его убила?» «Он живой». «Я его убила?» Светлана убрала сигареты в карман.
«Пойди домой, — сказала она, — тебя тут стоять нельзя. Тут камера».
Следователь приехал в пятницу.
Он был молодой, лет тридцати пяти, в свитере под пиджаком и разговаривал так, будто ему было немного неловко за всю ситуацию. «Марина Сергеевна, вы понимаете, по какому поводу я вас вызвал?» «Понимаю». «Материал проверки нам передан из регионального управления здравоохранения. Есть ваша объяснительная, в ней вы указываете, что двенадцатого числа выполняли хирургическое вмешательство, не имея права». Он перевернул лист. «А есть объяснение свидетелей».
Он положил перед ней бумагу. Почерк был крупный, с обратным наклоном, очень разборчивый. В объяснении было написано: «Я, Гриценко Светлана Олеговна, старшая операционная сестра, поясняю».
«Во время операции двенадцатого числа сестра Ковальчук Марина Сергеевна самовольно заняла место у операционного стола. Я подавала инструменты по её указаниям, поскольку в тот момент состояние пациента было критическим и я растерялась. Иглу я деформировала плоскогубцами по её прямому требованию, что является грубым нарушением».
«Я сохранила её и передаю следствию. Также поясняю по вопросу расхода гепарина. Недостача шести флаконов по требованию от тринадцатого числа образовалась потому, что препарат по устной просьбе Ковальчук Марины Сергеевны был передан ей мною на реанимационный пост».
Документально это оформлено не было. Марина дочитала до конца и вернула лист. «Это правда?» — спросил следователь.
«Первая часть — правда», — сказала она. «Про иглу — правда. Я сказала: “Согните”, и она согнула. А вторая? Гепарин я не получала». «Она пишет, что передала лично?» «Я знаю, что она пишет». Следователь посмотрел на неё, потом на бумагу, потом опять на неё.
«Марина Сергеевна, — сказал он, — я обязан вам сказать неприятную вещь. У нас сейчас складывается такая картина. Женщина с высшим медицинским образованием, лишённая права работать врачом, устроилась в больницу медсестрой. Встала к столу, выполнила вмешательство, а потом получала со склада антикоагулянт в обход учёта. И на седьмые сутки у ребёнка открылось кровотечение». «Вы думаете, я его травила?» «Я ничего не думаю. Я собираю материал». Он подвинул к себе бланк. «Но если вы хотите что-то сказать про этот гепарин, говорите сейчас».
Марина открыла рот. Она могла сказать: «Посмотрите лист назначения 13-го, там полная доза через инфузомат, и она отменена лечащим врачом в 3:48 ночи, потому что я его вызвала». Она могла сказать: «Я нашла эту недостачу сама, я неделю назад сидела в цоколе с папкой требований».
Она могла сказать: «Спросите профессора Черненко, кто продиктовал эту схему». И она услышала со стороны, как это прозвучит. Женщина, которая не имеет права подходить к больным, объясняет следователю, что она первая заметила ошибку в назначениях великого хирурга, а потом сама тайком проверяла аптечный склад.
И всё это после того, как ребёнок вернулся с дороги с открывшимся кровотечением. «Мне нечего сказать», — сказала Марина. «Совсем?» «Совсем…»
