Приказ ей вручили в тот же день под роспись, заведующий тянул с ним сколько мог. Отстранена от исполнения обязанностей на период проведения служебной проверки, с сохранением заработной платы. Пропуск сдать в бюро пропусков.
Она сдала пропуск, забрала из шкафчика чашку, сменную обувь и вязаную кофту. И вышла через приёмное, потому что через главный вход выходили те, кто здесь работал. У ворот стояла машина.
Стекло опустилось. «Дорошенко», — сказал Мельник. Марина остановилась.
Он сидел один на заднем сиденье, в том же расстёгнутом пальто. И в руках у него была та самая сложенная бумага из внутреннего кармана, которую он однажды достал на лестнице и убрал обратно. «Я вам хотел это отдать», — сказал он.
«Договор на квартиру. Я его вчера порвал». «Хорошо».
«Ничего хорошего». Он смотрел мимо неё, на корпус. «Я всю ночь думал, как вы у него в реанимации сидели. Две ночи. И считал, зачем». «Олег Степанович, не надо». Он поднял ладонь. «Я вас ни в чём не обвиняю, слышите? Может, вы вообще не со зла? Мне объяснили, что бывает такое состояние, когда человеку кажется. Я просто хочу, чтобы вы больше не подходили к моему сыну. Никогда. Ни в этом городе, ни в другом. Он ещё не транспортабелен». Мельник поднял на неё глаза. «Что?» «Ему нельзя ехать», — сказала Марина быстро, потому что стекло уже пошло вверх.
«Олег Степанович, ему нельзя в машину. Шов достаточно укрепится только к десятым суткам, а до этого выдерживает нагрузку по своей геометрии, а не по нити. Тряска и подъём давления — это риск разрыва. Дайте ему ещё трое суток. Трое суток и везите, куда хотите». Стекло остановилось на середине.
«Завтра в девять», — сказал Мельник. «Реанимобиль до аэропорта, борт — в столицу. Игорь сказал: можно».
«Он не может этого знать». «Он оперировал». «Он не оперировал», — сказала Марина.
Мельник секунду смотрел на неё сквозь щель, потом отвернулся к водителю и сказал: «Поехали». Машина ушла, и Марина осталась стоять с чашкой и сменной обувью в пакете, и на третьем этаже, в крайнем окне справа, горел ночник в реанимационном боксе. А в этом боксе Кирилл Мельник в это самое время читал книгу с автографом на форзаце.
Он дошёл до главы про сосудистый шов, посмотрел на схему с двумя встречными дугами, похожими на сложенное крыло, и перевернул страницу, чтобы найти, откуда это взято. Внизу, мелким шрифтом, стояла сноска на первую публикацию, и год в этой сноске был на два года позже, чем год под благодарностью в самом конце книги. Там автор благодарил коллег, без которых эта работа не состоялась бы.
Вторым в списке стояла Марина Сергеевна Дорошенко.
В восемь утра в бокс принесли пустую сумку и стали складывать в неё вещи. Кирилл лежал, повернув голову на бок, и следил, как сестра снимает с тумбочки зарядку, стакан, коробку с влажными салфетками.
«Книгу оставьте, — сказал он, — я её сверху положу. Дайте сюда». Он держал её на груди, когда вошёл отец.
«Собрали? Через полчаса поедем». Мельник наклонился, потрогал его лоб, как трогают маленьких, и Кирилл не отдёрнулся, потому что знал, что отцу это нужнее. «В столице будет отдельная палата, окно на парк».
«Пап». «Что?» «Кто такая Дорошенко?» Мельник выпрямился. «Откуда ты это взял?» «Отсюда». Кирилл приподнял книгу.
«Тут в конце список тех, кого он благодарит, и она вторая. А в главе про шов внизу написано, откуда взята схема, и там стоит 2019 год. Получается, он благодарит за работу, которую опубликовал позже».
«Ты книжку читаешь». «Мне её подарили», — сказал Кирилл. «Ты сам сказал, читай, это великий человек».
Мельник взял книгу, посмотрел на разворот, потом на форзац с автографом и вернул. «Это медсестра, которая тебя якобы оперировала», — сказал он. «Её девичья фамилия Дорошенко. Она восемь лет назад работала у Игоря, и у неё умер ребёнок на столе. Понимаешь? Что-то пошло не так, умер ребёнок шести лет». Кирилл молчал.
«Она с тех пор не в себе», — сказал Мельник. «И теперь ей кажется, что она тебя спасла». «Я её не виню, я просто не хочу, чтобы ты с ней разговаривал».
«Она со мной не разговаривала, она мне губу мочила, потому что пить нельзя». «А почему тогда спасибо в книжке?» — сказал мальчик. «Если у неё ребёнок умер, зачем ей спасибо?» В дверях кашлянули.
Черненко стоял на пороге в пальто с перчатками в руке, он уже был готов ехать. «Можно я отвечу?» — сказал он. Он подошёл, взял стул, развернул его спинкой и сел верхом, по-домашнему.
«Ты правильно всё нашёл», — сказал он Кириллу. «Молодец, если честно, не каждый ординатор туда смотрит». «И?» «И это очень грустная история». Черненко положил перчатки на колено.
«Марина Сергеевна восемь лет назад была моей ученицей. Мы с ней вместе разбирали технику шва, она считала углы, я оперировал. Она была сильным расчётчиком, и в конце книги ей выражена благодарность за расчёты. А сноска стоит на первую публикацию, потому что публикация вышла позже, чем мы начали работать. Работа всегда идёт впереди статьи, всегда». Он говорил ровно, чуть виновато, ни разу не отводя глаз.
«А ребёнок?» — сказал Кирилл. «А ребёнок умер, потому что человек, который хорошо считает, однажды решил, что умеет ещё и оперировать». Черненко встал и надел перчатки.
«Вот и всё, что я могу тебе сказать. Поехали, тебя внизу ждут». Он вышел…
