Юрист поднял голову. Пожилой хирург нахмурился. Черненко ни на секунду не изменился в лице.
«Замечательно», — сказал он. «Запрашивайте, конечно. Я вам сам напишу, кому позвонить».
Мельник курил на пожарной лестнице, хотя бросил девять лет назад. «Значит, это», — сказал он. «Олег, не начинай. Хромая. Олег. Ты мне неделю говорил, толковая сестра».
Мельник затушил сигарету о перила и не бросил, а сунул в карман пальто. «Ты мне говорил, сидела с ним две ночи, ему легче, когда она сидит. Я ей квартиру хотел».
«И правильно хотел». Черненко стоял на площадке выше, опершись о перила, и говорил вниз спокойно. «Она хороший человек, Олег. Она сидела с твоим сыном не за квартиру, я тебе точно говорю. Она даже отказалась. Она просто больная». «Дорошенко», — сказал Мельник.
Он произнёс фамилию так, будто пробовал её на вес. «Я эту фамилию помню», — сказал он. Черненко помолчал секунду.
«Ну ещё бы», — сказал он ровно. «Восемь лет назад это чуть не закрыло центр. Ты тогда мне сказал, разбирайся сам и разбирайся быстро».
«Я сказал, чтобы этого не было в газетах». И этого не было в газетах. Мельник поднял голову.
Они смотрели друг на друга через один лестничный пролёт. «Я тогда не читал», — сказал Мельник. «Ты и не должен был читать. Ты бизнесмен, а не врач». Черненко спустился на две ступеньки и положил руку ему на плечо. «Олег, сейчас важен Кирилл, всё остальное — потом».
Мельник кивнул. Кивал он всегда одинаково, коротко, как ставят галочку. «Убери её отсюда», — сказал он.
Светлана подсела к ним в буфете, поставила стакан чая и сразу обхватила себя руками. «Ну что, — сказала она, — теперь вся больница знает». «Знает».
«Марина». Она подвинулась ближе. «Я тебе одну вещь скажу, и не злись. Я тебя восемь лет прикрываю, я тебя сюда привела, я за тебя ручалась перед кадрами, я твою анкету сама заполняла».
«Я ни разу, ни разу тебя не спросила ни о чем». «Я помню, Света». «Ты не помнишь», — сказала Светлана.
«Ты сейчас думаешь про мальчика, и ты про меня вообще не думаешь. Мне пятьдесят лет, и у меня дочь, которой в мае операцию делать. И я старшая операционная сестра в больнице, где сейчас будет проверка следственного управления».
Она отпила чай и поморщилась. «Я тебе про другое хотела, про твоего Бондаря». «Он не мой».
«Тем более». Светлана поставила стакан. «Он вчера сорок минут просидел у профессора в кабинете, с глазу на глаз. Я мимо ходила два раза».
Марина медленно повернула голову. «Может, по больному?» — сказала Светлана, пожав плечами. «Может, и не по больному, я не знаю. Только у меня ощущение, что мальчику из общежития очень тяжело будет отказаться от комнаты на территории клиники и ставки в сто десять тысяч». Она сказала это и стала мешать ложкой чая, в котором не было сахара. Марина сидела и смотрела в стол.
Она не заметила. В этот момент она думала о другом. О том, что Антон не сказал ей ни слова про кабинет Черненко.
О том, что вчера вечером он не ответил на её сообщения. И о том, что кроме него у неё нет ни одного человека с правом открыть историю болезни. И она не заметила единственной вещи, которую следовало заметить.
Сумму ставки Антон назвал вслух ровно один раз. В закутке за ординаторской, между двумя списанными компьютерами, где кроме них двоих не было никого. Она нашла его в конце дня в перевязочной.
«Вы были у него в кабинете?» Антон поднял голову от журнала. «Был». «Сорок минут?» «Минут тридцать».
Он закрыл журнал. «Кто вам сказал? Это имеет значение?» «Имеет, — сказал Антон, — потому что я об этом никому не говорил». «Зачем вы к нему ходили?» «Я хотел посмотреть ему в лицо».
Он встал. «Я взял его книгу, ту самую, открыл на нужной главе и спросил: “Игорь Васильевич, объясните мне, почему в описании методики сказано ‘наложить зажим проксимальнее’, если в этом месте зажим рвёт стенку. Просто объясните мне, я молодой врач, я хочу понять”». «И что он?» Он объяснял двадцать минут. Антон усмехнулся коротко и невесело.
«Красиво объяснял. Про эволюцию подходов, про то, что первая редакция писалась в 2012-м, про то, что молодёжи надо читать первоисточники. А потом сказал: “Антон Павлович, вы третий человек за пятнадцать лет, кто задал мне этот вопрос”».
Он замолчал. «Кто были первые два?» — спросила Марина. «Я не спросил, — сказал Антон, — я тогда ещё не знал вашу девичью фамилию».
Он смотрел на неё и ждал, и она видела, что он ждёт, и не могла ничего с собой сделать. «Вы согласились?» — спросила она. Лицо у него застыло.
«Что?» «Вы согласились на место». «Вы меня сейчас об этом спрашиваете?» «Да». «Ясно», — сказал Антон.
Он взял журнал, положил его на полку, поправил, чтобы стоял ровно, и только потом заговорил. «Я не ответил им ни да, ни нет, я четыре дня хожу с этим и не сплю. Я сегодня утром пошёл к главврачу и попросил его подписать официальный запрос на запись. Он мне сказал: “Антон Павлович, вы два года как из ординатуры, вы вообще кто такой?” Я стоял и просил. Потом я пошёл к Олегу Степановичу, потому что нужно ещё согласие законного представителя, и меня не пустили. У него теперь охрана на этаже. А вечером ко мне подходит человек, за которого я подписался ночью, не понимая, что делаю, и спрашивает, не продался ли я». «Антон Павлович». «Знаете, что самое смешное, — сказал он, — я вам верю, до сих пор, а вы мне — нет».
«Вы вообще никому не верите. Восемь лет тренировались». Он вышел из перевязочной, Марина постояла, потом села на кушетку и сидела, пока не пришла санитарка мыть пол…
