Август 1979 года. Небольшая деревня, берег реки. Рыбак нашел два тела у разбитого лагеря.
Колото-рваные раны от предмета с четырьмя зубьями. И вместе с тем десятки, сотни следов пчелиных укусов на открытых участках кожи. Картина настолько странная, что судмедэксперт признался: такого прежде не видел.
Следствие работало четыре месяца. Из столицы приехал следователь по особо важным делам. Отцы погибших занимали высокие посты.
Звонили в министерство, требовали результата любой ценой. Прочесали лес, обыскали каждый двор, опросили всю деревню. Не нашли ничего.
Орудие убийства так и осталось загадкой. И ни один человек — ни следователь, ни местный полицейский, ни сами отцы погибших — даже на секунду не заподозрил 20-летнюю пасечницу весом в неполные 50 килограммов.
Николай Степанович Коваленко вышел из больницы один. Дочь родилась в 4 утра, а к 7 жены не стало.
Открылось кровотечение, врачи не успели. «Ваша девочка, — сказала акушерка, протягивая ему сверток. — Здоровая, крепкая».
Он взял ее на руки неловко, не зная, куда девать локти, и посмотрел на маленькое красное личико. «Оксана, — сказал он тихо, — как бабку мою звали». Домой он привез дочь на телеге через два дня и с того самого момента растил ее один.
Они жили в небольшой деревне, в бревенчатом доме на краю леса, а Николай Степанович работал лесником. Соседка Бондаренко, тогда еще не старая, приходила первые месяцы помогать — кормить, пеленать, укачивать. Но Николай Степанович быстро научился сам.
«Мужик, а справляешься не хуже бабы», — говорила она, наблюдая, как он ловко перепеленывает дочь заскорузлыми, привыкшими к топору руками. «А куда деваться, Галина Петровна? — отвечал он коротко. — Некому больше».
Оксана росла без матери, но необделенной. Отец брал ее с собой всюду, куда мог взять. На покос, когда ей было пять, она сидела на копне и смотрела, как он машет косой.
В семь начала сама пробовать вилами ворочать сено. Маленькая, легкая, но упрямая, она добивалась своего, пока не получалось. «Оксанка жилистая», — говорил Николай Степанович соседям не без гордости.
«В меня пошла». К четырнадцати годам она умела все, что умеет деревенская женщина, и многое из того, что умеет деревенский мужчина: ставить капкан, разжигать костер в дождь, определять погоду по облакам, обращаться с ульями на дальней пасеке, которую отец держал за домом.
«Пап, а зачем нам столько пчел?» — спросила она однажды лет в двенадцать, наблюдая, как отец окуривает улей дымарем. «Мед продаем, — сказал он, не отрываясь от работы. — И себе оставляем. Смотри, Оксанка, вот так подходишь, медленно, без рывков. Пчела боли не терпит, но страха боится больше. Кто дергается, того жалят. Кто стоит спокойно, того не трогают. Запомни это». Она запомнила…
