К пятнадцати годам управлялась с ульями не хуже отца: спокойно, без суеты, без единого укуса за все лето, пока соседские мальчишки, сунувшиеся из любопытства, разбегались с воплями от одного потревоженного роя. Характер у нее был нетихий, вопреки тому, что говорили потом в деревне. Упрямая, самостоятельная, не терпящая, когда ее пытались подмять.
«Оксанка, ты бы уступила разок, — говорила ей учительница в школе, когда та спорила по поводу несправедливой оценки. — Не всегда права должна быть». «А я не всегда права, Ирина Васильевна, — отвечала Оксана твердо. — Но здесь права. И спорить буду, пока не докажу».
Учительница качала головой, но в глубине души уважала эту твердость, редкую для девочки, растущей без матери, без той мягкости, которую обычно дает материнское воспитание.
В апреле 79-го, за четыре месяца до всего произошедшего, Николая Степановича не стало. Работал он на дальней делянке, где новое районное начальство распорядилось ускорить вырубку. Под срочный запуск строящегося целлюлозно-бумажного комбината требовался лес.
Много леса. И быстро. Требования техники безопасности, которые Николай Степанович знал на зубок за пятнадцать лет службы, сократили и упростили ради темпов.
«Не нравится мне это, — говорил он соседу Бондаренко вечером накануне. — Валят, не глядя, где падает. Спешат».
«А что поделаешь, Степаныч? — отвечал тот. — Начальству сверху виднее». Наутро огромная сосна, подрубленная неправильно, при падении зацепила соседнее дерево и рухнула не в ту сторону, где ждали.
Николай Степанович не успел отбежать. Оксану известили в тот же день. Руководитель лесного хозяйства приехал на грузовике, зашел во двор, где она развешивала белье, и, глядя в землю, сказал коротко, неловко подбирая слова.
«Оксана, беда у нас. Отец твой». Она выслушала, не изменившись в лице, как выслушивала все важные новости, молча, прямо, без истерики.
«Насмерть?» — спросила она только одно слово. «Насмерть, — подтвердил руководитель. — Сразу не мучился».
Оксана кивнула, поблагодарила за то, что сообщили, и только когда за ним закрылась калитка, опустилась на землю прямо у бельевой веревки и заплакала. Впервые за много лет, горько, навзрыд, вспоминая все годы, что отец растил ее один, все уроки, все слова, сказанные когда-то на покосе. Хоронили на деревенском кладбище под старой березой.
Пришла вся деревня. Оксана была всем знакома, все жалели осиротевшую в одночасье девушку. Бондаренко, теперь уже пожилая, обняла ее у могилы.
«Не одна ты, Оксаночка. Мы рядом». «Спасибо, Галина Петровна».
После похорон Бондаренко взяли над ней негласное шефство. То яиц принесут, то молока, то просто зайдут проверить, все ли в порядке. Оксана осталась в отцовском доме одна.
Она продолжила держать пасеку, огород, ходила на покос, как учил отец. Справлялась сама, потому что другого выбора не было. Она еще не знала, что через четыре месяца в деревню приедут двое, чьи семьи так или иначе причастны к тому самому спешному, безжалостному темпу вырубки, который забрал у нее отца…
