Отвёл мокрую траву и остановился на полушаге. Собака села в семи шагах и дальше не пошла. Из глины посреди просеки торчала человеческая голова.
Он опустился на колени и стёр глину со щеки. Женщина была закопана по плечи, лицом вверх. Он воткнул лопатку в мёрзлую корку рядом с плечом.
Он откопал правую руку и растёр ледяные пальцы. Она открыла глаза и посмотрела мимо него, в небо. Рука поднялась из глины и сжала его запястье.
«Не откапывай, — прошептала она, — не спасай меня». На сосне за его спиной дважды мигнул зелёный огонёк. Собака Степана Григорьевича пришла на кордон одна.
В седьмом часу утра Тарас услышал её раньше, чем увидел. У поленницы висела на костыле старая цепь, и Лада всегда задевала её боком, когда шла к крыльцу.
Звук был свой, узнаваемый. Он бы его и сквозь сон разобрал. Тарас вышел на крыльцо в свитере, без шапки.
Лайка стояла посреди двора, мокрая по брюхо, и не подходила ближе. Между ней и крыльцом было шагов десять, и она их не сделала. Хозяина за ней не было.
Не было и ошейника с медной бляхой, который Степан Григорьевич надевал ей всякий раз, когда собирался на дальние квадраты. Старик держал эту бляху за документ, и без неё в лес не ходил, потому что квартал был обходной, и чужие люди там появлялись. Тарас постоял, посмотрел, как от собачьей спины идёт пар в холодный воздух, и пошёл обуваться.
Кружка из набора стояла на столе, чай в ней был ещё горячий. Он вылил его в раковину. Старый внедорожник завёлся с третьего раза.
Мотор схватил, выдохнул соляркой, и стёкла изнутри сразу затянуло белым. Тарас протёр лобовое рукавом, кинул в кузов сапёрную лопатку в брезентовом чехле и два коротких горбыля. На волоке, у третьего ручья, весенней водой подмыло мосток, и он третью неделю собирался его подбить.
Работа была обычная, и утро тоже было обычное. Четвёртое подряд — с заморозком по низинам и с туманом, который держался часов до девяти. Лада запрыгнула в кузов сама, не дожидаясь.
Легла, уткнув нос в лапы, и так и пролежала все двадцать пять минут, что машина шла шесть километров по волоку. Ни разу не подняла головы. Тарас поглядывал на неё в зеркало и считал про себя версии по привычке от самой скучной к самой скверной.
Старик подвернул ногу и сидит у костра. Раз. Заночевал в зимовье, а собака сбежала на знакомый двор.
Два. До третьей, самой скверной версии он дошёл лишь у размытого мостка. Там Тарас остановился и вылез с горбылями.
Мосток осел с левой стороны, брёвна разъехались, и колея ушла в воду. Тарас постоял над ним, прикинул, что подбить дело на двадцать минут, и полез обратно в кабину. Горбыли остались лежать на настиле.
Он потом три раза за это утро вспомнит, что оставил их там. Дальше волок поднимался на гриву и упирался в старую гарь, вырубку девяностых, которую с тех пор так и не посадили заново. Молодой подрост стоял по краям неровной щёткой, а посередине, где когда-то был трелёвочный волок, тянулась глинистая просека, полузаросшая иван-чаем.
Туман лежал в низине ровно, по грудь человеку, и над ним торчали сухие вершинки. Тарас заглушил мотор, и стало слышно, как в ельнике за спиной деловито стучит какая-то ранняя птица. Лада встала в кузове и заскулила.
Он взял лопатку, руки привыкли что-нибудь нести, и пошёл по просеке. Собака спрыгнула, прошла за ним шагов семь и села. Тарас свистнул.
Она прижала уши, но осталась. Он окликнул её по имени, и она только переступила передними лапами и опять села в ту же самую точку. Эти семь шагов он прошёл один.
Глина на просеке была тёмная, битая колёсами ещё в прошлой жизни этой вырубки, и по ней Тарас увидел пятно, которое к колее отношения не имело. Метра полтора в длину, чуть меньше в ширину. Земля на нём была свежая, взрытая и уложенная обратно.
Над ней ещё держался слабый парок. То, что вывернуто снизу, всегда теплее ночного воздуха. У самого края отвала из глины торчала прядь волос.
Опустился он на корточки медленно, как на выезде. Первое, что делает человек, проживший в лесу сорок лет, — проверяет, не зверина ли это работа. Медведь прикапывает добычу под осень и заваливает сверху всем, что попадётся.
Валежником, дёрном, сломанными сучьями, широко и грубо, с натасканным мусором по сторонам на три шага. Здесь мусора не было. Глина была уложена ровно и даже приглажена сверху обушком, а по краю пятна шла тонкая прямая полоса, след от штыка лопаты.
Так копает человек, и не просто человек, а тот, кто знает, зачем копает, и не торопится. Тарас тронул прядь двумя пальцами. Волосы были длинные, тёмные, слипшиеся от глины, и держались крепко, не выпали, не были выдернуты, а росли там, откуда торчали.
Он снял рукавицу и положил ладонь на землю плашмя. Сверху корку прихватило ночным заморозком, и пальцы её не взяли. Он попробовал разгрести край.
Глина под коркой была вязкая и мокрая, набивалась под ногти. Так можно было ковыряться до вечера. Тогда он взял лопатку, ударил в стороне от пряди, отступив на ладонь и ещё на ладонь, чтобы наверняка.
Корка треснула сухо, коротко. Под ней пошёл мягкий грунт. Он снял штык, второй, третий, отбрасывая в сторону от пятна, и на четвёртом железо ушло во что-то, что землёй не было.
Ткань. Тарас отложил лопатку и разгрёб дальше руками. Из-под глины проступило плечо в мокром рукаве, куртка, тёмная, разрезанная сзади по шву.
Он положил на плечо ладонь и продержал её четыре секунды, считая про себя. Под ладонью было тепло. Дальше он работал, не разгибаясь.
Лопатку держал коротко, у самого штыка. Снимал глину слоями, по чуть-чуть, всё время помня, что где-то там, в двух пальцах от железа, лицо, которого он ещё не видит. Считал взмахи вслух.
Так он делал всегда, когда спешил и боялся сбиться со счёта. Раз. Два.
Три. На седьмом сбился и начал сначала. Открылось второе плечо.
Потом ключицы. Потом воротник расстёгнутой куртки, набитый глиной до самого верха. И Тарас выгребал её пальцами, горстями, стряхивая в сторону.
Голова была запрокинута назад, подбородком вверх. Её положили так нарочно, чтобы не захлебнулась и чтобы дышала, если пойдёт дождь. Это была самая скверная мысль из всех, что пришли ему за это утро.
Тот, кто копал, хотел, чтобы она жила. Он выгреб глину из ямки под горлом и из-под челюсти. Приложил два пальца сбоку, нашёл пульс.
Редкий, вялый, но ровный. Губы у неё были синие, с сероватым отливом по краю. На ресницах и на левой брови лежала изморось, и от дыхания она не таяла.
Тарас стащил с себя брезентовый плащ, скомкал и накрыл ей голову, оставив лицо открытым. Тепло уходит сверху, через макушку. Это он знал ещё с армии, и это было первое, что он мог сделать, ничего не ломая.
Двадцать шесть лет он выезжал на такие ямы. Разница была одна — туда он приезжал позже, и накрывать было уже незачем. Работал ровно, не останавливаясь, и глина отходила слоями.
Пять лет назад, в конце сентября, его позвали во двор областного бюро и подняли край простыни. Он посмотрел и кивнул. Ему что-то говорили, сколько-то слов, все правильные, сказанные нужным голосом, а он стоял, держал шапку в руке и не сделал ничего.
Ни тогда, ни на третий день, ни через три недели, когда ему положили на стол постановление и вежливо объяснили, что заинтересованному лицу в таком деле не место, а место его дома, с валидолом. Он расписался там, где показали пальцем. Восемь.
Девять. Десять. Потом подал заявление, сдал удостоверение и уехал на кордон, за шестьдесят с лишним километров от всех, кто умел так правильно разговаривать.
Пять лет он кормил собак, чинил мостки, вел клеенчатую тетрадь обходов и ни разу не произнес ее имя вслух. «Ир», — сказал он в глину и сам не заметил, что сказал. Лопатка вошла в грунт, и снизу пришел влажный звук, не тот, с которым земля отходит от земли, а другой.
Тарас замер. Женщина в яме вздохнула. Он бросил лопатку и присел на пятки.
Она открыла глаза не сразу. Сначала одну щель, потом обе. Зрачки поехали в сторону, зацепились за небо, вернулись и нашли его лицо.
Под коркой грязи у неё дрогнула щека. «Лежи, — сказал Тарас. — Лежи, не дёргайся. Я тебя достану». Она молчала. Потом ее начало трясти.
«Лежи». Её трясло крупно, толчками, от плеч к голове, так что плащ пополз вбок, и он придержал его ладонью. «Слышишь меня? Как звать?» — «Оксана».
Губы почти не двигались, и звук вышел сухой, будто из-под бумаги. «Хорошо, Оксана. Я Коваленко. Тарас Михайлович. Я из отдела. Бывший».
Зачем он добавил «бывший»? И снова взялся за лопатку. «Сейчас руки освобожу, потом остальное. Терпи, будет неприятно».
Он поддел глину справа у локтя и снял два штыка. Освободил предплечье, разгреб пальцами до кисти. Рука вышла наружу — грязная, в ссадинах поперёк тыльной стороны, с обломанными ногтями.
Тарас взял её и растёр между своими ладонями, как растирают отмороженное. «Который час?» — спросила она. Он посмотрел на часы.
Вопрос был не тот, которого он ждал. «Двадцать минут одиннадцатого». Оксана закрыла глаза.
Губы у неё двигались, она что-то считала под веками и считала долго, секунд десять. «Уходите, — сказала она наконец. — Заравняйте, как было, и уходите».
Тарас положил лопатку поперек колена. «Ты в земле не первый час», — сказал он ровно. «Ночь была минус три. Ты сейчас не чувствуешь, а к обеду у тебя начнет отказывать все подряд. Я тебя отсюда достану, и разговаривать мы с тобой будем в машине». «Не выйдет».
«Выйдет. Я двадцать лет достаю». — «Тогда достаньте двоих», — сказала она…
