Он поднял глаза. Она смотрела на него в упор, не мигая. И это был взгляд не человека, который боится смерти.
Так смотрят те, кто уже все для себя решил и теперь только ждет, когда отстанут. «Кто тебя сюда положил?» Она не ответила. «Сколько их было?» Молчание.
«Оксана». Тарас наклонился ниже. «Меня тут через полчаса никто не хватится, и тебя тоже. Собака чужая пришла ко мне на двор одна, и я пошел искать хозяина. Хозяина я не нашел. Нашел тебя. Соображаешь, что это значит?» Он ждал испуга. Испуга не было. Она повернула голову на два пальца, больше не смогла, и посмотрела туда, где стояла лайка, по-прежнему в семи шагах.
«Это его собака? — спросила она. — Старика?» Вот тут Тарас и почувствовал, как у него внутри всё встало на место. Холодно и очень тихо.
«Ты его видела?» — «Я не буду отвечать», — сказала Оксана. «Ты его видела? — повторил он. — Значит, вас сюда везли мимо его избы. Значит, вас было несколько машин. Или одна, но с людьми. И старик вышел на дорогу. Что с ним?» «Я не буду отвечать». Она говорила все тише и каждую фразу выдавливала на отдельном выдохе. «Вы хороший человек. Вы сейчас встанете и уйдете, и у вас все будет как было». «У меня и так все как было». «Значит, будет дальше».
Он снова взял лопатку и поддел глину с левой стороны. Оксана дёрнулась всем, чем могла, — плечами, головой — и закричала. Крика не вышло.
Вышел шёпот, рваный, на одном выдохе. Но в нём было столько, что железо остановилось на полпути. «Не надо», — выговорила она.
«Слышите, не надо туда». «Куда туда?» «Вниз». Тарас медленно вынул лопатку из глины и посмотрел на нее.
Женщина в яме дышала часто и коротко. По грязной щеке шла светлая дорожка, и она не могла ее вытереть, потому что свободную руку держал он. «Что там внизу, Оксана?» Она молчала.
Он положил лопатку на землю, сел на пятки и стал ждать. За спиной у него в ельнике все так же деловито стучала птица, и от этого звука было особенно тошно. Утро шло своим чередом, как будто ничего.
Оксана вытащила из глины правую руку, ту, что он успел освободить, и вцепилась ему в запястье. Пальцы были ледяные, в ссадинах, и сжались так, что он почувствовал ногти сквозь рукав свитера. Для человека, пролежавшего ночь в мерзлой земле, хватка была страшная.
«Не откапывай», — прошептала она. «Не спасай меня». Тарас разжал ее пальцы у себя на запястье, по одному, осторожно, как отгибают примёрзшие.
Положил ее руку на глину и накрыл своей рукавицей. Потом взял лопатку и поддел грунт слева, у бедра. «Не надо!» — шепот сорвался, ушел в хрип, и она задохнулась на середине.
«Не надо туда, слышите! Не надо!» Он остановил железо, вынул, воткнул в отвал рядом с собой, чтобы она видела: не копает. «Всё, стою», — сказал Тарас, присев на пятки. «Теперь объясняй. Только коротко тебе говорить тяжело». Оксана закрыла глаза и полежала несколько секунд, собираясь. Дышала она мелко, по-птичьи, и Тарас поймал себя на том, что дышит через раз, подстраиваясь под нее.
«Там внизу колода», — сказала она. «Что за колода?» — «Бревно, толстое, распилено вдоль и стянуто». Она сделала паузу, добрала воздуха.
«Ноги в нём, по колено примерно, сверху засыпано». Тарас оглядел пятно ещё раз и посмотрел на него. Оно было полтора на полтора, для человека много, для человека с бревном — в самый раз.
И глина по краю лежала ровнее, чем лежала бы, если бы просто закапывали. «Сколько ты так лежишь?» «Со вчерашнего вечера. Стемнело, когда закончили».
«Значит, четырнадцать часов», — посчитал он. «Ночь была минус три». «Ноги чувствуешь?» «Ниже колена нет».
Она сказала это ровно, без жалобы, без обидки. «Сначала колола, потом перестала». Тарас потрогал глину ладонью в том месте, где она была особенно приглажена.
Под сантиметрами грунта чувствовалось что-то плотное и неподатливое. «Крышку сверху они чем закрыли? Досками?» «Не знаю. Я не видела снизу. Мне показывали сверху». «Кто показывал?» Оксана не ответила. «Хорошо, — сказал Тарас. — Не отвечай. Скажи другое. Зачем тебе бревно? Верёвки хватило бы».
«Верёвку можно перерезать, — сказала она. — А колоду нельзя поднять, не сдвинув». Он ещё не понимал, но там, где у него двадцать лет было вместо интуиции, уже потянуло холодом.
«Дальше». «Под колодой контакт». Тарас положил лопатку на колени.
«Какой контакт?» — «Нажимной». Оксана говорила по три-четыре слова и добирала воздух. «Коробка. Плоская. Её положили на дно, потом сверху колоду. Она прижата весом. Придавлена. Да, пока прижата, всё тихо. Как только вес уйдёт…» Она сглотнула. «Как только колоду поднимут, контакт разомкнётся. И… и уйдёт сигнал». Тарас молчал секунд пять.
За спиной всё так же стучала птица. «Куда уйдёт?» «На телефон. Я слышала, они проверяли». Впервые в её голосе появилось что-то живое, и это была злость. «При мне собирали. При мне и проверяли, чтобы я видела. Один держал коробку, второй отошёл и ждал. Потом крикнул: “Пришло!” — и они засмеялись». Вот теперь Тарас понял, зачем её оставили с открытым лицом.
«Значит, показывали специально». «Специально», — сказала Оксана. «Чтобы я не надеялась. Они всё делали специально». Он встал, колени щёлкнули. Постоял над ямой, глядя на приглаженную глину, и мысль у него пошла так, как она ходила всегда.
Не «какой ужас», а «что здесь можно проверить». «Слушай сюда. Ты этой коробки не видела. Тебе её показали. Показать могли что угодно. Портсигар, кусок пенопласта. Ты понимаешь, о чём я?» — «Понимаю».
Такие люди врут постоянно. Это дешевле, чем делать. Он говорил ровно, почти скучно, как на опросе.
Проще напугать так, чтобы человек сам лежал в земле и не дёргался, чем возиться с радиотехникой в лесу. — Проверьте, — сказала Оксана. — Как? Она не ответила, и он услышал свой вопрос со стороны.
Проверить можно было одним способом — поднять колоду. Если коробка пустая, они посмеются вдвоём. Если нет, сигнал уйдёт до того, как он успеет убрать руки.
Тарас прошёл вдоль пятна, присел с другой стороны, поковырял глину пальцами у самого края. Сантиметров через десять пальцы уткнулись в мокрое дерево. Он провёл по нему вдоль.
Шершавое, окорённое, диаметром хорошо за сорок сантиметров. Такое бревно вдвоём не поднимешь. — Подкопать сбоку, — сказал он вслух.
— Открыть торец. Посмотреть, что там за коробка, не трогая веса. Земля осыплется.
— Осыплется? — Подсыплю обратно. — Она осыплется под колоду, — сказала Оксана. — Если хоть немного просядет, край уйдёт вниз.
Вес перераспределится. Тарас остановил руку. Она была права.
Он сам сто раз видел, как ведёт себя мокрая глина под весом, когда рядом снимают опору. Не осыпь страшна. Страшно, что бревно шевельнётся на два пальца.
— Ты откуда это знаешь? — Я бухгалтер, — сказала она. — Но я не дура. Я не в том смысле.
— Я знаю, в каком. — Оксана опять помолчала, дыша. — Я тут лежу четырнадцать часов и думаю только про это.
— Я всё уже придумала, что можно. Ничего нельзя. — Тарас вытер ладони о штаны.
Глина была везде, на рукавах, на коленях, под ногтями. И от неё шёл тяжёлый холодный запах, который потом не отмывается полдня. — Ладно.
— Тогда так. — Он присел напротив её лица. — Допустим, сигнал уходит.
— Допустим, он приходит на телефон. И что дальше? Они где? В районе? Это час езды минимум. — Моя машина в двухстах метрах.
— Ты у меня будешь у неё через пятнадцать минут после того, как я сниму эту деревяшку. Дальше я тебя увожу. И пусть приезжают.
Оксана смотрела на него и молчала. — Что не так? — У них моя сестра, — сказала она. Птица в ельнике смолкла.
Стало очень тихо. И в этой тишине с трассы за болотом донёсся далёкий ровный гул, шёл лесовоз. Обычный гружёный лесовоз, как каждое утро.
— Сестра, — повторил Тарас. — Соломия, — ответила Оксана. Она произнесла имя и сразу закрыла глаза, будто отдала последнее.
— Ей девятнадцать. Она учится в райцентре. — Где она? — Не знаю.
— Не знаю! — шёпот Оксаны опять сорвался. — Мне не сказали. Сказали только, пока лежишь тихо, она жива.
— Сигнал придёт — её не будет. — Тарас поднялся и отошёл на три шага. Он всегда так делал, когда надо было не отвечать сразу…
