Он выписал ей повестку на следующую неделю.
Светлану она встретила в понедельник у поликлиники. Та выходила с бумажками из регистратуры.
Светлана увидела её и не свернула. Остановилась, поправила сумку на плече, обхватила себя руками. «Ну?» — сказала она.
«Шесть флаконов». «Марина, ты написала, что отдала их мне». «А что мне было писать?» Светлана говорила негромко и очень быстро.
«Что я их не провела? Что у меня в журнале дыра на шесть флаконов в те самые сутки, когда мальчику накрутили дозу? Меня бы посадили первой, слышишь? Первой. Я старшая сестра, я материально ответственная». «Куда они делись?» «Никуда они не делись».
«Их взяли на пост и не отметили, как берут каждую неделю». Светлана задохнулась. «Я не знаю, кто их взял, я не стояла со свечкой».
«Ты знаешь». «Я знаю, что тебе хуже уже не будет», — сказала Светлана. Она сказала это и сама испугалась.
«Ты меня прости», — заговорила она быстрее. «Ты меня прости, Марина, я тебе объясню. Тебя всё равно уже прибили. Тебя прибили в тот день, когда ты понесла им три листа. А у меня Наташа, у неё в мае операция, ей нужен человек, который её туда положит и договорится. И этот человек — он, он один, ты понимаешь? Мне не деньги нужны, мне нужен звонок».
«И ты сказала ему про Антона?» «Что?» «Про ставку», — сказала Марина. «Сумму я слышала один раз, в закутке за ординаторской. И ты через два дня назвала её мне в буфете».
Светлана открыла рот и закрыла. «Ты за нами ходила?» «Я мимо ходила», — сказала Светлана. «Я всегда мимо хожу, Марина. Я двадцать лет мимо хожу. И знаешь что? Я тебя сюда привела». «Я твою анкету сама заполняла, я за тебя перед кадрами ручалась, я тебя восемь лет прикрывала».
Она вздохнула. «Я тебе всё вернула, мы в расчёте». «Что ты мне вернула?» «То, что была должна», — сказала Светлана.
Она перехватила сумку и пошла к автобусной остановке. И Марина не окликнула её, потому что не понимала, о чем она.
Дома она вытащила из-под кровати коробку и на этот раз распечатала.
Тетрадь, черновик заявки, тезисы, письмо в патентное бюро. И та же фотография сверху. Восемь лет она держала это в коробке и не открывала.
И восемь лет ей было легче думать, что вся её жизнь кончилась потому, что кто-то так решил. Это было почти терпимо. Она сама назначила виноватого — и он ходил по телевизору.
А она была жертвой. И у жертвы есть одно неоценимое преимущество. Жертве не нужно себя прощать.
Только правда была другая. И она знала её каждый день. Все восемь лет.
За рулём в тот вечер была она. Павел уговаривал её ехать поездом. Она сказала: «Четыре часа, я нормально доеду, я не первый раз».
Она сказала это тем самым голосом, каким всю жизнь говорила: «Дайте иглу короче, и крыло не тянут». Уверенным. Дождя не было, гололёда не было.
Была фура, которая начала разворот через сплошную на неосвещённом участке. И полторы секунды, и она приняла влево, потому что решила, что успеет. В деле было написано: «Водитель Ковальчук Марина Сергеевна: нарушение не установлено».
Никто её ни в чем не обвинил. Ей даже сочувствовали. Марина сидела на полу возле коробки.
В первый раз за восемь лет ей нечего было сказать себе в своё оправдание. Человек, который однажды решил, что успеет, теперь снова решил, что справится, и ребёнок вернулся с дороги с сиреной. Она положила фотографию обратно, закрыла коробку и не стала заклеивать…
