Ирина заметила, что девочке хуже после чая с бабушкой, но отец не поверил её объяснениям

В пятницу меня выпустили. Шёл дождь. За воротами стояла машина Максима Фёдоровича; сам он сидел за рулём. Увидев меня, вышел, но заговорить смог не сразу.

— Садись. Отвезу, куда скажешь. Домой или… — Он замялся. — София сейчас в больнице. Про тебя спрашивает.

Я села в машину.

Остальное складывалось постепенно: из его рассказов, из того, что я позже услышала на суде, из документов. По ночам Максим Фёдорович читал мне их на кухне вслух — один читать не мог.

Зинаида Леонидовна осталась жива. Девять дней провела в реанимации, потом её перевели в отделение, где уже выставили охрану. Когда говорить она смогла, поначалу молчала. Затем потребовала адвоката. Лишь на третьем допросе, после предъявления флакона, Софиних карт, показаний Вари и дат, заговорила. Её признание внесли в протокол дословно.

Максим Фёдорович дважды читал мне это место. Во второй раз прочитать уже не получалось.

«Я не собиралась заставлять её мучиться. Мне нужно было, чтобы всё приняли за болезнь. Такие дети болеют часто, это никого не удивило бы. Сыну следовало выбрать нормальную жену, иметь нормальных детей, а не вот это. Несколько лет я терпела это в своём доме. Больше не могла. Пожалели бы все, поплакали, и на том бы закончилось. Я не преступница. Я мать и исправляла ошибку своего сына».