Ирина заметила, что девочке хуже после чая с бабушкой, но отец не поверил её объяснениям

Я ещё не ответила, когда дверь приоткрылась. На пороге стояла босая София с зайцем. Что она слушала за дверью, было ясно, и скрывать этого девочка не пыталась.

— Ирина, ты не уйдёшь? Ты же обещала, ещё в больнице. Я сорок раз спрашивала, и ты сорок раз говорила: «Нет».

Она удерживалась от плача изо всех сил. Подбородок дрожал, а заяц был так крепко прижат к груди, что над руками торчало его единственное ухо.

— Не уйду. В сорок первый раз отвечаю: нет.

София подошла и всем телом прислонилась ко мне. Обнимать не стала — так прислоняются к стене, когда больше нет сил стоять. Мне показалось, что Максим Фёдорович всё-таки заплакал. Он вышел из кабинета, не дав нам увидеть.

Сейчас 2014 год. Софии семь лет. В сентябре она пошла в обычную школу — не в частную, так решил её отец. Математику любит, физкультуру не жалует: там нужно бегать, а ей хочется поговорить.

За столом она ест всё, что ей кладут, и спокойно просит ещё, ни на кого не оглядываясь. Зайца больше не прячет, он лежит на подушке. Варя осталась с нами. В доме тихо, только теперь эта тишина не оттого, что страшно пошуметь. Никто не кричит.

Фёдор Антонович снова бывает здесь, раз в несколько месяцев. Посидит с сыном в кабинете и уезжает. С Софией здоровается, иногда привозит дорогой и нелепый подарок. Она благодарит вежливо, потом передаёт подарок мне, чтобы я убрала на хранение.

Вчера вечером София устроилась с тетрадкой на моей кровати. Рассказывала об однокласснице, у которой есть кошка: та сказала, что таких красивых кудрей, как у Софии, больше ни у кого в школе нет. Лицо у неё было серьёзное, будто она отчитывалась о важных переговорах.

Следом она показала рисунок: сад, качели, крошечная фигурка, взлетающая вверх.

— Это я. Видела, как высоко я теперь качаюсь?

— Видела.

Тетрадка была отложена. София забралась ко мне под руку и, зевая, сказала:

— Ирина, ты знаешь, что я тебя больше всех люблю после папы? Нет, вместе с папой. Одинаково.

— Знаю.

Через минуту она уже спала. Я смотрела на её тёмные ресницы, снова округлившиеся щёки, на пальцы, сжимавшие во сне мою кофту. Вспоминались гостиная и пузырёк, моя дрожащая рука возле чашек, наручники. Холод в изоляторе. Песня женщины за стеной. София на больничной койке — все её серенькие семнадцать килограммов.

Ничто из этого не выдумано, всё было. А сейчас возле меня дышит живой ребёнок. У неё в планах кошка, в саду качели, рядом отец, который сжёг письмо, так его и не прочитав.