Голодная санитарка спешила на смену, но всё же купила мороженое слепому старику в парке

— Простите, милая девушка. По голосу слышу, что вы молоды. Не обращайте внимания на старика. Я не совсем слеп: различаю ваши очертания. Вот только лицо рассмотреть не могу. А оно у вас, уверен, милое.

Ирина невольно улыбнулась. Эти слова были как бальзам на душу, пусть говорил их пожилой мужчина, а не молодой парень. Она внимательно посмотрела на него, взяла за руку и погладила её — само собой, не думая, что скажут прохожие.

— Всё-таки, может, вам нужна помощь? Я работаю в пансионате для престарелых. Если понадобится, помогу.

— Спасибо, милая девушка. Как вас зовут?

— Ирина.

— А я Аркадий. Можно просто Аркадий, а если вам удобнее по имени и отчеству — Аркадий Викторович. Красивое у вас имя, юная леди. Родители, видно, долго выбирали?

— Когда я родилась, оно было в моде, — сказала Ирина. — Не думаю, что родители долго выбирали: назвали, как тогда многих называли.

По лицу старика прошла улыбка. Ирина заметила её сразу: на работе она привыкла улавливать перемены в настроении пожилых людей.

— Уже хорошо, что удалось отвлечь вас от грустных мыслей. Я давно вас здесь вижу, часто иду через парк на работу. Всё некогда было остановиться, спросить, как вы. А сегодня увидела, что вы плачете, и мне…

— И вам стало жалко старика?

Она поджала губы. Надо было прежде подумать, как прозвучат её слова для того, кому они предназначались.

— Простите, если я вас обидела.

Не судить о человеке по его одежде Ирина научилась примерно три года назад, когда только устроилась в пансионат. Тогда из местной больницы на скорой привезли пожилого мужчину. На нём была казённая больничная пижама, вещей с собой почти никаких; сам заросший, небритый. Новенькая санитарка ещё смотрела на некоторых обитателей с брезгливостью. Марина Марковна заметила это.

— Ты, девка, нос-то не вороти. За видом обыкновенного бомжа может скрываться целый генерал. Вот привезли старичка, а он, может, миллионер.

— И что миллионеру здесь делать? Прохлаждаться? Тут ведь не Бали и не Канары.

— Эх, Ирина, была дурой, дурой и останешься. Я свою квартиру от генерала получила, не меньше.

История Марковны напоминала сказку о Золушке, только Золушкой в ней оказалась обыкновенная санитарка. В пансионат привезли мужчину, потерявшего память. Одет он был прилично, выглядел ухоженным, при нём были документы. А сам ничего не помнил: ни кто он, ни откуда, ни как оказался здесь.

Позже выяснилось, что в гостях у друга он напился, упал и ударился головой. Друг решил, будто тот уже Богу душу отдал. На самом деле мужчина был без сознания.

— А дальше что? — спросила Ирина, слушая рассказ Марковны.

— Дальше приятель отвёз его на машине в другой город и бросил. Очнулся человек, а памяти нет. Милиционеры отправили к нам: возраст уже солидный. Но мозг — штука хитрая. Память вернулась, и выяснилось, что перед нами генерал милиции.

— Неужели никто его не искал? У него ведь, наверное, жена, дети? Заявление никто не подавал?

— И жена есть, и дети. Видимо, искать в другой области никому в голову не пришло. А он здесь прохлаждался. Когда всё вспомнил, подарил мне квартиру. Я его умывала, с ложечки кормила, уколы делала. Когда голова болела, компрессы накладывала. Так что не смотри на людей свысока.

Вспомнив этот урок, Ирина снова поджала губы и ещё раз попросила у старика прощения.

— Не мучайтесь, юная леди. Плачущий старик — как плачущий ребёнок. Его хочется обнять, по головке погладить, успокоить. Вы вот сейчас, сами того не замечая, гладите мою руку. Это правильно, по-человечески. Я бы даже сказал — по-божьему, по-православному.

Аркадий Викторович всматривался в девушку. Он чувствовал тепло её ладони, различал очертания лица, но черты оставались недоступны его ослабевшему зрению. И всё же он внутренне понимал, что перед ним человек с чистой душой, хотя жизнь потрепала её нещадно.

О себе он такого сказать не мог. Видимо, настало время подводить черту: вспоминать то, что в жизни было, и признавать то, что упустил по собственной вине.