Олеся тоже рассказала ему о себе. О том, как уехала учиться, как постепенно перестала писать, потому что жизнь подхватила и понесла. О Викторе, который казался надёжным, о долгих годах без детей, о собственном стыде и страхе. О том, как увидела мужа с другой женщиной и коляской. О разводе, после которого трое суток не хотела жить. О котёнке Дымке, подброшенном к двери, который вытянул её из тёмной ямы простым доверчивым мурлыканьем.
Тарас слушал, не перебивая. На его лице сменялись боль, сожаление, нежность. Когда она закончила, он долго молчал, потом тихо сказал:
— Значит, нас обоих жизнь по разным углам била. А мы всё равно встретились.
— Благодаря твоим загадкам, — попыталась улыбнуться Олеся. — Представляешь? Столько лет прошло, а они дорогу показали.
Они сидели рядом до сумерек. За маленьким окном темнел двор, на стекле проступали морозные разводы, в печке потрескивали дрова. Им обоим казалось, что времени мало и слишком много одновременно. Хотелось рассказать всё сразу и просто молчать, держась за руки.
Олеся смотрела на Тараса и понимала: чувство, которое она когда-то спрятала в памяти как юношескую нежность, никуда не исчезло. Оно стало другим — глубже, тише, больнее, но не умерло. Перед ней был не тот беззаботный парень у реки, а измученный мужчина в инвалидном кресле. И всё же её сердце узнало его сразу.
— Мне пора, — сказала она наконец, хотя эти слова дались с трудом. — Завтра смена. И Дымок дома один.
Тарас кивнул, но пальцев не разжал.
— Я понимаю. Только… приезжай ещё. Теперь я буду ждать. Как тогда ты ждала меня.
Олеся наклонилась и поцеловала его в щёку, потом в лоб.
— Я помогу тебе, слышишь? Сына найдём. Ты мне напиши всё, что помнишь: адрес Ларисы, её матери, любые зацепки. Я попробую разузнать.
Он смотрел на неё с такой надеждой, что у Олеси сдавило горло.
— Лесь, если ты сможешь хотя бы узнать, где Назар… Я не прошу большего. Я просто хочу знать, что он жив, здоров, что его не обидели.
— Не только узнаем, — твёрдо сказала она. — Ты его увидишь.
Яков Демидович проводил её до дороги. Перед автобусной остановкой он остановился и, щурясь от ветра, произнёс:
— Хорошо, что приехала. У него сегодня глаза впервые за полгода живыми стали.
Олеся не ответила. Если бы открыла рот, снова заплакала бы. В автобусе она достала записку Тараса, но читать не решилась. Только прижимала её к ладони, будто там было не несколько строк, а целая судьба.
Дома она так и не уснула. Дымок свернулся клубком у неё под боком, а она лежала, глядя в потолок, и вспоминала Тарасовы руки, его голос, его признание в собственной слабости. Ей было больно за него, стыдно за себя, страшно за мальчика, которого он столько лет не видел. Но вместе со страхом появилось странное, почти забытое чувство силы. Утром, после смены, Олеся развернула записку и прочитала адрес, который дал Тарас. На листке было написано: старый дом возле школы, квартира двадцать первая, Дарина Петровна, Назар Савчук…
