Флигель стоял за домом, возле небольшого сарая, из трубы которого тоже тянулся тонкий дымок. Олеся шла за Яковом Демидовичем и чувствовала, что ноги становятся ватными. Ей было страшно увидеть Тараса и страшно не увидеть. Страшно узнать, каким он стал, и ещё страшнее — понять, что та давняя связь существовала только в её памяти.
Старик постучал костяшками пальцев в дверь.
— Тарас, открывай. К тебе гостья.
За дверью послышался стук, скрип, приглушённое движение колёс. Потом щёлкнула задвижка. На пороге появился мужчина в инвалидном кресле. Худой, небритый, с усталым лицом, в котором годы и боль оставили глубокие следы. Но глаза… Глаза были те самые. Только потухшие, пока он не поднял взгляд на Олесю.
Секунда — и в них вспыхнуло такое потрясение, что она перестала дышать.
— Леся? — выдохнул он. — Лесенька…
Она шагнула к нему, но слёзы уже застилали всё вокруг.
— Тарас…
Он протянул руки, и Олеся опустилась перед ним на колени, обнимая его так крепко, будто боялась, что он снова исчезнет. Тарас гладил её по спине, по волосам, тоже плакал и повторял:
— Как ты меня нашла? Господи, как же ты меня нашла? Я думал, уже никогда тебя не увижу.
Яков Демидович тихо отошёл, оставив их одних.
Они долго не могли говорить связно. Сидели на маленькой кухоньке во флигеле, держались за руки, разглядывали друг друга, будто проверяли: настоящие ли. Тарас первым попытался улыбнуться.
— Ты всё такая же. Только красивее стала.
— А ты всё так же врёшь, когда хочешь утешить, — сквозь слёзы ответила Олеся.
— Нет. Я серьёзно. Я столько раз представлял, какой ты стала. Но всё равно не угадал.
Потом он рассказал, как вернулся после службы и узнал, что Олеся уехала в город. Кто-то сказал, будто у неё там жених, новая жизнь. Он тогда гордо сделал вид, что ему всё равно, а сам ходил к реке и сидел под ивой до темноты.
— Я злился, — признался Тарас. — На тебя, на себя, на весь свет. Думал: значит, не дождалась. А потом уехал. Работал, вертелся, открыл маленькое дело. Мебель делали, резьбу, заказы пошли. Казалось, жизнь всё-таки вырулила.
Женился он на Ларисе. Говорил о ней без тепла, скорее с горьким удивлением, будто до сих пор не понимал, как позволил этой женщине так близко подойти.
— Она красивая была, яркая, настойчивая. Сама ко мне тянулась. Я не любил её так, как… — он осёкся и посмотрел на Олесю. — Неважно. Сына родила. Назара. Вот это было настоящее счастье. Я ночами к нему вставал, на руках качал. Помню, как он пах молоком, как пальцами за мой палец цеплялся. А потом авария.
Он рассказывал не сразу, с паузами. Как долго лежал в больнице. Как собирали его буквально по частям. Как Лариса сначала приходила часто, приносила передачи, говорила ласковые слова. Потом стала появляться реже. Иногда приносила бумаги на подпись, уверяя, что это по делам, что иначе всё развалится.
— Я подписывал, — глухо сказал Тарас. — Дурак. Даже не читал. Думал, жена. Кому верить, если не ей?
Когда врачи сообщили, что выписывают его, он стал звонить Ларисе. Телефон молчал. Тёща тоже не отвечала. Только сосед, до которого он дозвонился с трудом, рассказал: квартира продана, мастерская перешла другим людям, Лариса с ребёнком уехала.
— Представь, Лесь. Я лежу, ног не чувствую, домой вернуться некуда, сына нет, денег нет. Всё, что строил, исчезло. И подписи везде мои.
Олеся сжимала его руку и молчала. Слова казались слишком маленькими для такого горя.
— Меня определили в учреждение для таких, как я, — продолжил он. — Но там… Не жизнь. Лежишь и понимаешь, что ты никому не человек, а проблема. Я сбежал. Скитался. Пил. Честно скажу, жить не хотел. Один бродяга рассказал про Якова Демидовича. Я к нему добирался на кресле чуть ли не целый день. Думал, он чудо сделает. А он сказал правду: травами на ноги не поставит, нужна операция.
Тарас криво улыбнулся.
— Я тогда во дворе у него разревелся. Сказал, что лучше в реку, чем снова по миру катиться. А он мне ответил: не ты себе жизнь дал, не тебе её забирать. Пустил во флигель. С условием: не пить, не буянить, работать, сколько сил есть. Так я и остался. Режу по дереву, людям что-то делаю, ему с травами помогаю. Только сына найти всё равно не смог. Или не сумел. Или сил не хватило. Не знаю, как честно сказать…
