Олеся перечитала записку дважды. Потом третий раз, уже медленнее, словно надеялась, что буквы изменятся. Но нет. Это был тот самый дом, куда она недавно приезжала к больному мальчику. Та самая квартира. Та самая пожилая женщина с палкой. Тот самый Назар, которому она загадывала загадки, не подозревая, что перед ней сын Тараса.
Совпадение было таким невероятным, что Олеся сначала даже засмеялась — коротко, нервно, почти беззвучно. Потом смех оборвался. Всё внутри неё напряглось. Теперь нужно было идти к Дарине Петровне и говорить о вещах, к которым невозможно подготовиться. Кто она такая для этой семьи? Бывшая любовь отца ребёнка? Фельдшер со скорой? Чужая женщина, решившая вмешаться?
Она купила по дороге сладости и небольшую игрушку — робота с подвижными руками. Ей хотелось прийти не только с тяжёлым разговором, но и с чем-то радостным для Назара. Когда дверь открылась, на пороге появился сам мальчик. Он уже выглядел здоровее: щёки порозовели не от жара, а от обычного детского оживления.
— Ой, это вы! — обрадовался он. — Вы ко мне? Только уколов больше не надо, я уже почти не кашляю.
Олеся улыбнулась и присела, чтобы оказаться с ним на одном уровне.
— Никаких уколов. Обещаю. Я к бабушке поговорить пришла. А это тебе.
Назар взял коробку, глаза у него сразу загорелись.
— Мне? Правда? Спасибо!
Он побежал в комнату, а из кухни вышла Дарина Петровна. Узнав Олесю, она удивлённо поправила платок.
— Добрый день, доктор. Вы Назара послушать? Он уже лучше, слава Богу. Кашель остался, но температуры нет.
— Я рада, что ему легче, — сказала Олеся. — Но пришла я не совсем как медик. Дарина Петровна, мне нужно с вами поговорить. Разговор непростой.
Старушка насторожилась.
— Что случилось?
Они сели на кухне. Олеся некоторое время смотрела на клеёнку с выцветшими цветами, собираясь с духом, потом произнесла:
— Я недавно встретила человека. Его зовут Тарас Савчук. Он говорит, что был женат на вашей дочери Ларисе. И что Назар — его сын.
Дарина Петровна побледнела так резко, что Олеся испугалась. Старушка схватилась за край стола, дыхание у неё сбилось.
— Савчук? Тарас? — переспросила она. — Подождите… Я такого человека не знаю. Лариса… она никогда мне мужа не показывала.
— Но дочь у вас Лариса?
Пожилая женщина медленно кивнула. В глазах её появилась боль, старая и глубокая.
— Лариса, да. Моя беда. Моя рана, которая никак не заживает.
И она начала рассказывать. Сначала неохотно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из памяти с корнем, потом всё быстрее. Лариса в детстве была умной, бойкой, красивой девочкой. Поздний ребёнок, долгожданный, потому Дарина Петровна слишком многое ей позволяла, слишком часто прощала капризы. А в семнадцать дочь будто подменили. Ночные гулянки, подруги, кавалеры, ложь. Мать ругала, плакала, просила одуматься — всё было бесполезно.
— Потом она уехала в большой город, — говорила старушка, теребя край платка. — Сказала, учиться будет. Звонила редко, всё твердила: у меня хорошо, я устроилась, я взрослая. Приезжала пару раз, да и то ненадолго. Одежда дорогая, повадки чужие. Я спрашивала, откуда средства, а она смеялась: мол, кавалер богатый, скоро замуж выйду.
На свадьбу мать не позвали. С мужем не познакомили. О внуке Дарина Петровна узнала только тогда, когда Лариса однажды появилась на пороге с маленьким Назаром и чемоданом. Сказала, что развелась, что муж гулял, что квартиру продали и деньги поделили. Плакала, клялась, что теперь возьмётся за ум.
— Я поверила, — горько сказала Дарина Петровна. — Куда мне было деваться? Дочка есть дочка. А Назарчик… Я его как увидела, так душой приросла. Тихий был, ласковый, глазастый. Но Лариса долго дома не усидела. Деньги у неё были, работать не хотела. Говорила: не для того я родилась, чтобы за копейки спину гнуть. Снова подруги, гулянки, мужчины. Сына вроде любила, но как игрушку: поцелует, подарок даст и опять куда-то бежит.
Год назад Лариса исчезла. Просто ушла и не вернулась. Дарина Петровна обращалась в полицию, ждала звонка, вслушивалась в шаги на лестнице. Назар спрашивал о матери, плакал, потом притих. Чтобы не ранить его ещё сильнее, бабушка сказала, что отец умер, а мать где-то далеко. И сама не знала, что из этого ложь, а что уже почти правда…
