Остап знал, зачем Соломия с ним. По крайней мере, знал её собственный ответ: награда в конце недели. Теперь до срока оставалось меньше пяти дней, и обещание уже не казалось смешным.
Менять колесо ночью возле обрыва он не стал. Отнёс знак подальше назад, включил все огни и забрался в кабину. Соломия уже сидела там.
— Выйди ненадолго, — сказал Остап. — Мне нужно подумать одному.
Она внимательно посмотрела на него, будто проверяя, не означает ли просьба чего-то большего, затем молча кивнула и спустилась.
Минут двадцать Остап курил у приоткрытого окна. Одну сигарету прикуривал от другой, пока дрожь в руках постепенно не прошла. Он думал медленно, тяжело, зато последовательно — как кладут камень за камнем в основание дома.
Факты были простыми. Соломия знала его прошлое. Не ела. Не мёрзла. Её глаза светились. Ночью грузовик проехал десятки километров без ключа. В стекле появилась невозможная метка. А несколько минут назад эта женщина удержала двенадцать тонн там, где никакой человеческой силы не хватило бы.
Вывод больше не требовал красивых слов.
Она не человек.
Остап произнёс это про себя и удивился спокойствию, с которым мысль улеглась внутри. Не человек — хорошо. Дорога за два десятилетия показала ему достаточно странного, чтобы ещё одна невозможность легла поверх прежних, как новый слой краски на старый борт.
Он открыл дверь.
— Возвращайся! Холодно!
Соломия появилась из-за кабины и поднялась внутрь. Только тогда Остап заметил, что она босая. Туфли, в которых она пришла в первую ночь, исчезли так же бесследно, как шкатулка. Маленькие белые ступни были чистыми, без царапин, хотя она ходила по острому щебню.
Некоторое время оба молчали. Затем Остап вытащил из-за кресла старое армейское одеяло — неизменный запас на случай ночной поломки — и протянул его Соломии.
— Завернись хотя бы.
— Я не мёрзну.
— А я начинаю мёрзнуть, пока на тебя гляжу.
Уголок её губ дрогнул. Соломия развернула одеяло и накинула на плечи.
В тесной кабине на краю обрыва, под тихое потрескивание остывающего мотора, они впервые заговорили не о странностях и не о дороге. Начал Остап. Не потому, что собирался исповедоваться, а потому, что молчание стало теснее стен.
— Олеся ушла шесть лет назад, — произнёс он, глядя в лобовое стекло. — Не к другому. Просто собрала вещи и уехала. Сказала, что вышла замуж не за меня, а за дорогу.
Он провёл ладонью по лицу.
— И возразить ей было нечего. В собственный дом я входил гостем с дорожной сумкой. Десять лет Олеся мирилась с таким браком, а однажды больше не смогла. Осуждать её не за что: я и сам не захотел бы ждать человека, который существует только между двумя рейсами.
Соломия слушала молча.
— Даже когда приезжал, не знал, что делать. Садился перед телевизором, держал руки на коленях и ждал, когда снова можно будет выехать. Самое мерзкое — сейчас живу точно так же. Только теперь никто не ждёт и никто больше не уходит.
Он усмехнулся без радости и продолжил:
— Матери звоню по воскресеньям. Она каждый раз спрашивает, когда приеду. Я отвечаю: скоро. Уже пять лет это «скоро» повторяю. Ей семьдесят четыре. Огород, куры, соседка Вера заходит раз в неделю. Я перевожу деньги, будто ими можно заменить сына.
Остап закурил. Красная точка сигареты на мгновение осветила лицо Соломии, и он увидел на нём не вежливое сочувствие, а настоящую боль. Его слова словно задели внутри неё старую рану.
— Что с тобой? — спросил он.
— Ничего.
Голос у неё впервые дрогнул.
— Просто я очень давно не чувствовала себя живой…
👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
