Он не знал, что эти два билета уже видела старая кочевница Тамара. Она сидела в тени у автостанции, торговала мелочью и приглядывалась к людям, как приглядывалась всю жизнь. Она видела, как эти трое сидели в кафе, как Андрей доставал синюю папку, ту самую, что она приметила еще весной, когда приходила к Марине к воротам, и та выносила ей воды.
Тамара узнала папку, узнала и людей. И, сложив все вместе — папку, чужих городских, два билета, тревогу на лице молодого дурака, поняла — беда идет под сельскую крышу. К той самой доброй бабе, что не побрезговала детьми кочевников, накормила их куском сыра и полкараваем хлеба.
И Тамара, которая никогда никому не была должна и не любила быть должной, встала, попросила своих присмотреть за лотком и пошла в село, чтобы отдать долг. Пешком, через все село, под жарким солнцем, чтобы успеть перехватить добрую бабу на дороге, прежде чем та вернется домой. Она не колдовала…
Она просто смотрела и видела то, что другие проглядели. В этом и была вся ее магия. На село опускался тихий, розовый вечер, полный птичьего гомона.
Река за огородами дышала прохладой, коровы мычали в хлевах, ждали дойки. Обычный деревенский вечер, только для Марины он был не обычный, а страшный, как последний рубеж. Они все продумали у нотариуса.
Людмила Ивановна поедет на своей машине, как договорено с мужем больной хозяйки, ровно в назначенный час. Марина приедет чуть раньше, с Ларисой, не таясь, войдет в свой дом хозяйкой. Лариса дозвонилась полицейскому Николаю, все ему объяснила, и он, крепкий немногословный мужик, только зубами скрипнул.
— Виктор? Этот? Да я за ним третий год гоняюсь, все выскальзывает, гадина. Ну теперь не выскользнет.
Полицейский подъедет тихо, встанет у околицы и войдет, как только начнется.
Катю решили пока оставить у Ларисиной матери, от греха, чтоб дитя не видела. Марина ехала в свой дом и не узнавала дороги, хотя ездила по ней тысячу раз. Все было чужим, все дрожало, сердце колотилось.
Но рядом сидела Лариса, спокойная, надежная, и Марина держалась. Она вошла во двор. Андрей был уже там, во дворе, в новой рубашке, нервно курил. Увидел жену, и лицо у него на миг перекосилось.
Он не ждал ее так рано, ни такой, ни с чужой женщиной. Но тут же взял себя в руки, натянул улыбку.
— Мариш, а я тебя обыскался, ты где ходишь? Тут, тут дело у нас важное, хорошо, что приехала.
Он покосился на Ларису.
— А это кто с тобой?
— Соседка, — спокойно сказала Марина, глядя мужу прямо в глаза.
И от этого спокойствия ей самой стало не по себе.
Таким чужим, таким жалким показался ей вдруг человек, которого она семь лет называла мужем.
— Помочь приехала. По хозяйству.
В доме, в горнице, за столом сидели двое. Виктор сидел вальяжно, будто у себя дома, разложив перед собой бумаги. Кристина сидела в углу, положив ногу на ногу, курила и оглядывала избу оценивающим взглядом, будто прикидывала, что тут можно взять.
Виктор поднялся навстречу, расплылся в улыбке.
— А вот и хозяюшка. Наслышан, наслышан.
— Андрей говорил, вы приболели, а вы, гляжу, молодцом. Проходите, присаживайтесь. У нас тут пустяковое дельце, по субсидии.
— Подпишите пару бумажек, и мы вас больше не потревожим.
— По субсидии? — повторила Марина, садясь к столу напротив него. Голос ее не дрожал, она сама удивилась.
— А какая субсидия-то? Я что-то не слыхала.
— Ну как же, — засуетился Андрей. — Я ж тебе говорил, льгота на садик, и вот еще, на дом субсидия положена, сельским семьям.
— Ты подпиши, Мариш, тут все чисто, я проверял.
Проверял. Марина взяла со стола верхний лист, глянула.
Буквы прыгали, но она заставила себя читать. Договор купли-продажи. Согласие на отчуждение.
Знакомые страшные слова, о которых днем говорила Лариса. Руки у Марины похолодели, но она положила лист обратно спокойно, будто ничего не поняла. Марина заставляла себя дышать ровно.
Внутри у нее все дрожало. Сидеть за собственным столом, в бабкиной горнице, напротив человека, который явился отнять у нее дом и притворяться, что ничего не понимаешь, было страшнее всего на свете. Ей хотелось вскочить, закричать, вцепиться в этого гладкого Виктора, вышвырнуть его вон.
Но она помнила слова Людмилы Ивановны. Не спугни, дай им показать все, что у них на руках, пусть сами себя выдадут при свидетелях. И она сидела, сжав под столом кулаки так, что ногти впились в ладони, и держала на лице спокойное, чуть растерянное выражение, простой деревенской бабы, которая не смыслит в бумагах.
Виктор пододвинул к ней еще листы, засуетился, заговорил вкратчиво, торопливо. Ему хотелось поскорее покончить с делом, пока эта тихая покорная баба не опомнилась.
— Вот тут еще, хозяюшка, и тут.
— Вы не читайте, там мелким шрифтом, скукота, юридическое все. Просто подпишите, где галочки. Вот ручечка…
