Жена оставила Виктора с сыном, которого он десять лет считал парализованным, но сын потребовал немедленно уйти из дома

К парадной двери я не направился, хотя дом был общим и ключи у меня имелись. Несколько лет назад Лариса настояла на камерах и сигнализации: ссылалась на безопасность Максима и стоимость медицинского оборудования. Обычно я не уделял системе внимания, а теперь старался не оставлять лишних следов преждевременного возвращения. Обойдя участок, воспользовался знакомой боковой дверью, ввёл свой код отключения сигнализации и задержался в темноте, прислушиваясь.

Из гостиной доносилось тиканье часов. Голосов, шагов, звука телевизора не было. Свет я не зажигал, фонарь тоже не понадобился: здесь я знал каждую дверь, расположение мебели и участки пола, скрипевшие сильнее других. Поднялся сначала в комнату Максима. Возле кровати осталась коляска; на тумбочке лежала вчерашняя книга, стоял стакан, рядом находилась коробочка для вечерних лекарств.

Пустая.

В ящике тумбочки нашлось несколько обычных упаковок, назначение которых я знал. Описанных сыном капсул среди них не было. Проверка шкафа тоже ничего не дала. Максим был прав: Лариса действительно хранила часть лекарств отдельно. Я вышел в коридор и направился к кабинету жены на другом конце второго этажа.

Рабочим местом Лариса называла эту комнату уже несколько лет, хотя постоянной работы у неё давно не было. Здесь хранились счета семьи и медицинские документы Максима, здесь она разговаривала с Гончаром. Иногда запиралась на несколько часов, объясняя, что разбирает бумаги. Запертой оказалась дверь и сейчас. Прежде я не спрашивал себя, от кого нужно закрывать кабинет в собственном доме; теперь не замечать этого уже не получалось. В запасном комплекте домашних ключей после нескольких попыток нашёлся подходящий.

Внутри всё выглядело привычно: стол с компьютером, шкафы, папки, книжные полки. Почти болезненная аккуратность Ларисы сохранялась и здесь. Я стал последовательно просматривать документы, запоминая место каждой взятой бумаги. Ящики не вытряхивал, комнату не переворачивал. Среди коммунальных счетов, страховок, договоров на обслуживание дома и расходов на лечение попадались знакомые листы и те, которых я раньше не видел.

Толстая папка с копиями заключений Гончара за последние несколько лет заставила меня сесть за стол. Первые формулировки были ожидаемыми: «Стойкий неврологический дефицит», «Выраженное нарушение двигательной функции нижних конечностей», необходимость постоянной помощи посторонних. Затем я заметил, как упорно повторялось отсутствие положительной динамики. Такие записи были и за годы, когда, по словам Максима, чувствительность уже начала возвращаться.

Ни покалывание, ни попытки шевелить пальцами ног, ни сокращения мышц в этих листах не отражались. Документы оставляли сына практически в одном состоянии из года в год. В назначениях некоторые лекарства были названы, и названия я узнавал. Остальное скрывалось за общими обозначениями: «Индивидуальная поддерживающая терапия», «Коррекция неврологического состояния», «Седативная поддержка при спастическом синдроме». Конкретных препаратов за этими словами не было.

Одних таких записей для доказательства ещё не хватало, однако после рассказа сына они выглядели крайне подозрительно. Я фотографировал страницы подряд. Затем нашлись счета компаний, уже встречавшихся в банковской истории: суммы платежей совпадали. Лариса хранила обоснования переводов, представлявшие их расходами на лечение. Под каждый платёж была приготовлена бумага; схема была устроена заранее.

Из нижнего ящика я вынул папку без надписи. В ней лежали сведения уже обо мне. На первом листе были моё имя, дата рождения и краткое описание состояния. Прочитав несколько строк, я остановился: мне приписывали серьёзное нарушение памяти, повышенную подозрительность, приступы необоснованной агрессии и дезориентацию. Ничего такого со мной не происходило.

Следующий лист оказался ещё хуже. Он ссылался на разговоры, которых не было, описывал, будто я забываю недавние события, обвиняю людей в краже денег, несколько раз не узнаю знакомых и теряюсь настолько, что становлюсь опасен для самого себя. Под заключением стояла подпись Павла Гончара. Меня сдавило изнутри. Подозрение сына перестало быть единственным источником: я держал подложные медицинские документы.

В приложенных проектах обращений для будущего судебного разбирательства всё было изложено осторожно. Но смысл был ясен: изобразить меня человеком с предполагаемым психическим расстройством, который нуждается в обследовании и не может разумно управлять имуществом, а затем добиваться ограничения моей самостоятельности законными процедурами. Жена давно строила дело против меня. На части записей стояли даты нескольких месяцев давности. Замысел возник до нашего сегодняшнего побега; нынешние действия были его завершающим этапом. Я сфотографировал все страницы и вернул бумаги в папку.

Я обыскал шкафы в поисках лекарств.