На спусках у Мироныча подгибались колени, поясницу жгло, руки саднили под мокрыми рукавами. Чтобы не сосредоточиваться на боли, он считал шаги. Данило теперь шёл не следом, а рядом. На подъёмах молча подставлял плечо, при каждом скольжении успевал схватить наставника за локоть.
У ручья вода поднялась ещё на ладонь. В середине переправы нога старика соскользнула с камня, и течение почти опрокинуло его. Данило обеими руками вцепился в ремень, рванул на себя и удержал. На берег они выбрались обессиленными. Мироныч стоял на четвереньках, кашлял и выплёвывал воду, а стажёр сидел рядом, не разжимая побелевших пальцев.
— Спасибо, — наконец произнёс старик.
Данило только кивнул. Его губы дрожали от холода, но на лице появилась неловкая улыбка человека, который впервые сделал нечто по-настоящему важное.
К сторожке они подошли в сумерках. Дождь почти прекратился, однако капли с ветвей создавали вокруг тысячи тихих шагов. За дверью настойчиво пищали волчата. Печь успела прогореть, поэтому Мироныч сначала подбросил поленья, а уже потом наклонился над коробкой.
По дороге старик несколько раз ловил себя на том, что не помнит последние сотни метров. Тело двигалось само, обходило корни и удерживало равновесие там, где сознание проваливалось в серую усталость. Данило негромко называл препятствия впереди и касался его плеча, не давая сбиться с тропы. Когда за деревьями появился прямоугольник освещённого окна, Мироныч испытал не облегчение, а только новый приступ тревоги: в тёплой комнате их ждали трое детёнышей, которых нельзя было оставить голодными ни на одну лишнюю минуту.
Двое крупных щенков возились в рубахе, толкаясь лбами. Самый слабый лежал на боку. Старик взял его и прижал к груди. Под пальцами ощущалось частое сердцебиение. Малыш продолжал бороться — беззвучно, упрямо, как его отец возле капкана.
Они с Данилом по очереди кормили волчат. Двое ели торопливо, пачкая мордочки. Маленький делал несколько глотков, уставал и засыпал, но после короткой паузы снова принимался за марлю. Мироныч не подгонял его. Он ждал с тем же терпением, с каким когда-то учил сына держать ложку.
Мысль о Кириле вернулась неожиданно. Сыну было тридцать два, он работал с компьютерами в большом городе и звонил примерно раз в месяц. Разговоры неизменно получались короткими: несколько вежливых вопросов о здоровье, торопливое прощание. Мироныч каждый раз хотел рассказать, как пахнет первый снег и какой тишиной наполняется лес перед рассветом, но не находил слов до того, как связь обрывалась.
Расстояние между ними измерялось не дорогой. Оно выросло из многолетнего молчания и тех дней, которые отец провёл на обходах, пока ребёнок становился взрослым. Мироныч смотрел на щенка в ладони и вспоминал Сивого, который остался без еды и сна возле самки, согревая её собственным телом. Волк оказался заботливее отца, чем когда-то был он сам. Эта мысль не ранила самолюбие — она просто легла внутри холодным, честным знанием.
Когда Кирило был маленьким, Мироныч тоже умел держать его так бережно, чтобы не потревожить сон. Потом обходы становились длиннее, служебных забот прибавлялось, а разговоры дома — короче. Старик никогда не принимал решения отдалиться от сына; расстояние возникало понемногу, из сотен вечеров, когда один уже спал, а другой только возвращался. Сейчас, глядя на Сивого, он впервые увидел всю эту цепочку целиком и понял, почему редкие звонки звучат вежливо, но чужо.
Ночь распалась на короткие отрезки. Каждые два часа Мироныч вставал, разжигал огонь, грел молоко и кормил малышей. Данило просыпался вместе с ним, хотя наставник не просил. Волчата быстро привыкали к запаху рук и низкому хриплому голосу.
К утру слабый щенок начал сосать увереннее. Мироныч мысленно назвал его Стойким. Тельце стало плотнее, лапы уже отталкивались от ладони в поисках опоры. Жизнь возвращалась не чудом, а множеством крошечных усилий — вдох за вдохом, глоток за глотком.
После четырёх дождливых суток утро оказалось тихим. Тяжёлые облака ещё висели низко, но вода с неба больше не падала. Влажный воздух пах землёй и набухшими почками. Пока Данило складывал еду и термос, Мироныч готовил молоко, новые бинты и лекарство.
Перед уходом он задержал руку над коробкой. Стойкий ткнулся розовым носом в большой палец. Возможно, это был обычный рефлекс. Но старик всё равно воспринял прикосновение как требование вернуться живым…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
