Отец назвал бумаги обычной семейной доверенностью. По его словам, она позволяла ему представлять мои интересы в учреждениях, чтобы мне не пришлось стоять в очередях и ходить по кабинетам. Он говорил мягко, почти шёпотом, но слишком часто облизывал пересохшие губы.
Я взял листы обеими руками и притворился, что с трудом различаю мелкий шрифт. На самом деле содержание стало понятно уже через несколько минут. За витиеватыми формулировками скрывался неофициальный заём у сомнительных кредиторов: отец получал огромную сумму под разорительные проценты, а гарантией возврата объявлял мою будущую компенсацию.
Некоторые пункты были составлены так, будто я лично одобрял передачу средств третьим лицам и подтверждал смертельный прогноз. Подпись превращала предположение о будущей выплате в залог, которым отец не имел права распоряжаться. Даже без юридического образования было ясно: документ не защищает семью, а втягивает её в преступную схему и ставит в зависимость от людей, не решающих споры через суд.
— Конечно, пап, — ответил я покорно. — Если это облегчит вам жизнь, я подпишу.
Ручку я держал нарочито неловко и вывел дрожащую подпись. Отец забрал листы с таким облегчением, словно деньги уже лежали у него в кармане. Он не понимал, что только что зафиксировал собственное участие в крупном финансовом мошенничестве, а я запомнил каждую строчку документа.
Через несколько дней Павел с шумным скандалом ушёл с работы. Он ворвался в дом, громко хлопнув дверью, и бросил в прихожей картонную коробку с кружками, папками и настольными мелочами. Я находился в соседней комнате и прекрасно слышал, как он хвастался Кристине своим поступком.
— Зачем мне унижаться перед начальником, если через несколько месяцев мы станем богатыми? — смеялся он. — Пусть сам ищет нового руководителя.
Потом Павел с гордостью признался, что при устройстве подделал часть дипломов и сертификатов в графическом редакторе. Руководство даже не проверило документы, а он несколько лет получал хорошую зарплату. Кристина назвала жениха хитрецом и захихикала; ни осуждения, ни тревоги в её голосе не прозвучало.
За следующим семейным ужином я решил проверить их ещё раз. Поковырял вилкой салат и будто бы между прочим сообщил, что свежие анализы показали небольшое улучшение. Врач якобы допустил, что воспаление развивается медленнее первоначального прогноза.
Вилка выпала из руки Кристины и ударилась о фарфоровую тарелку. Сестра быстро натянула сочувственную улыбку и стала убеждать меня не обманываться, потому что медики иногда ошибаются. Павел тут же поддержал её, назвав надежду самым жестоким испытанием для больного человека.
— Нам всем нужно смотреть правде в глаза и готовиться к худшему, — закончил он, заметно напрягшись.
Я медленно кивнул и опустил глаза, изображая покорность судьбе. Облегчение на лицах родных было почти осязаемым. Моя крошечная надежда на выздоровление испугала их сильнее, чем известие о смертельном диагнозе…
