Ночевать я устроился на старом диване в гостиной. Поздно вечером погасил свет, лёг лицом к стене и дышал размеренно, изображая сон. За закрытой кухонной дверью собрались родители, Кристина и её жених Павел, приехавший к праздничному ужину.
Говорить тихо они старались лишь первые минуты. Вскоре возбуждение взяло верх, и каждое слово стало отчётливо слышно в тишине дома. Мама подсчитывала будущую компенсацию, Кристина уже обещала Павлу деньги на собственный проект, а он уверял невесту, что теперь их роскошная свадьба будет оплачена без всяких ограничений.
— Наконец перестану работать на чужого человека, — довольно говорил Павел. — Откроем дело, купим нормальную машину и заживём как следует.
— Только церемонию я хочу такую, чтобы все запомнили, — напомнила Кристина. — Мы слишком долго себе во всём отказывали.
Мама время от времени возвращала разговор к сумме, уточняя, что сначала надо закрыть долги и только потом тратиться. Отец говорил меньше остальных, зато несколько раз просил считать осторожнее и не забывать о сроках перечисления. В их голосах не слышалось ни страха за меня, ни неловкости от самого обсуждения; они спорили так, словно речь шла о продаже семейного имущества.
Особенно мучительным было их нетерпение. Никто не произносил моего имени с теплом, не предлагал поискать другого врача или потратить будущие средства на лечение. Моя смерть воспринималась как уже оформленная сделка, оставалось лишь дождаться, когда деньги появятся на счёте.
Лёжа в темноте, я вспоминал рассказы сослуживцев. Один говорил о жене, которая ждала не его, а страховку; другой узнал, что братья делили его имущество ещё до окончания опасного задания. Мне всегда казалось, что подобное случается в каких-то далёких семьях, но никак не в моей. Теперь за несколькими метрами от меня родные распределяли деньги, которых могли дождаться только после моей смерти.
В ту ночь я не сомкнул глаз. К утру обида стала холодной и ясной, а вместе с ней возникло решение: я позволю им поверить в собственную фантазию и увижу, что они сделают ради неё. Уезжать или рассказывать о настоящем доходе я больше не собирался.
Это решение не принесло удовлетворения. Я понимал, что добровольно остаюсь в доме среди людей, для которых моё дыхание мешает осуществлению планов. Но уйти сразу означало навсегда гадать, были ли услышанные слова случайной жестокостью праздничного застолья или проявлением того, что они давно скрывали.
Следующие дни я играл роль тяжело больного. Медленно ходил по коридору, иногда опирался ладонью о стену, надрывно кашлял в салфетки и делал вид, что быстро устаю. Родные окружили меня показной заботой, но стоило им решить, что я не замечаю, как на их лицах появлялось нетерпение.
Мама приносила воду и каждый раз задерживалась, оценивая, насколько уверенно я держу стакан. Отец расспрашивал не о боли, а о прогнозах и документах. Кристина то обнимала меня при свидетелях, то раздражённо вздыхала, когда я входил в комнату без предупреждения. Чем убедительнее выглядела моя слабость, тем спокойнее становились они.
За одним из ужинов Павел долго жаловался на старый автомобиль. Он красочно описывал дорогой внедорожник, о котором мечтал, и сетовал, что честной зарплатой на такую покупку не накопить. Я дождался паузы, закашлялся и с виноватым видом прошептал, что мои скромные сбережения сейчас ничем им не помогут.
Отец перестал жевать. Его взгляд мгновенно стал цепким, будто моя фраза подсказала ему решение давно обдуманной задачи. На следующее утро он попросил меня задержаться на кухне и принёс папку с документами, объяснив это исключительно заботой о моём состоянии…
