Валентину Петровну нашли связанной в лесу, а спасшая её Марина столкнулась со следом давней семейной трагедии

Экспертизу по куртке закончили 18 декабря. Бондарь позвонила Марине в восемь утра и сказала только одно:

— Совпало.

Кровь на рукаве, на кармане и на воротнике рабочей куртки с надписью «Артель» принадлежала мужчине, который был биологическим отцом Марины. Пот на воротнике и на манжетах принадлежал Сергею Гончарову. На правой поле в саже нашли следы бензина, того самого, которым облили четырнадцать лет назад, почти пятнадцать, деревянный склад.

Обвинение в убийстве Андрея, которого вся округа звала Здоровяком, Сергею Гончарову предъявили 20 декабря, за три дня до того, как исполнилось ровно пятнадцать лет с той ночи. Вместе с ним предъявили и второе обвинение в покушении на убийство собственной матери.

— Мы успели? — спросила Марина, когда Бондарь позвонила ей в тот день вечером.

— Обвинение успели, — сказала Бондарь. — Теперь решать будет суд. Давность за такое убийство суд вправе не применить. Я буду просить, прокурор будет просить, но решать судье. Я вам честно скажу, как есть. Я не знаю, как он решит, но у него теперь на столе будет всё: куртка, тетрадка, Валентина Петровна, Лисовский, машина и ваш узел. Пусть не как доказательство, пусть как история, как всё началось. — Она помолчала в трубку. — И ещё, Марина, заявление на вас Гончаров больше не поддерживает, а сама Валентина Петровна подала заявление, что вы её спасли. Дело по похищению против вас прекращено за отсутствием события преступления. Это значит, что никакого похищения не было, вообще не было. И подписку о невыезде с вас сняли. Можете ехать куда угодно.

В деревне узнали в тот же день. Слова в их деревне по-прежнему летали быстрее автобуса. Только теперь они летали другие.

Марина почувствовала это не сразу. Сначала просто стало тихо. Никто больше не оборачивался ей вслед, никто не задёргивал занавески, когда она проходила мимо. Люди будто не знали, куда деть глаза.

Потом на второй день в калитку постучала Тамара из магазина. Стояла на снегу в пуховом платке, держала в руках пакет. В пакете была буханка хлеба, пачка масла, банка сгущёнки и большая коробка конфет.

— Это Лизе, — сказала Тамара, не поднимая глаз. — К Новому году. И долг твой я вычеркнула. Восемьсот. Не надо.

— Надо, Тамара, — сказала Марина. — Я отдам с бабушкиной пенсии, как обещала.

— Не надо, говорю.

Тамара вдруг заплакала некрасиво, всем лицом.

— Я ведь тогда тоже говорила про Здоровяка, в тот год. Стояла за прилавком и говорила, что свои его, а он мне крыльцо чинил. Бесплатно чинил. У меня денег не было. Я же его знала, Марина. Я же его знала.

Марина взяла пакет, помолчала.

— Долг я всё равно отдам, — сказала она. — Нам чужого не надо, а конфету Лиза возьмёт. Спасибо.

Вечером вернулась Елена Викторовна, учительница. Привезла обратно и ткань на два платья, и школьную форму для внучки, и ещё кусок шерсти на юбку. Сказала, что это для себя.

Жена механика с пилорамы пришла на следующий день с целым мешком шитья: шторы, наволочки, мужнины брюки. Сказала, что пилорама теперь непонятно чья и что будет, никто не знает, а штаны мужу надо подшить всё равно.

А в субботу к ним пришла Колькина мать Дарья Ткач, привела Кольку за руку. Колька стоял в дверях красный, как варёный рак, смотрел на свои валенки и молчал. Потом выдавил:

— Лиза, извини.

Лиза посмотрела на него из-за маминой спины. Губа у неё уже зажила, только на подбородке остался маленький белый шрамик.

— Ладно, — сказала она. — Только больше не толкайся, я ведь тоже могу.

Глава деревни Григорий Ефимович, пожилой, грузный, с вечной астматической одышкой, собрал людей в сельском клубе 26 декабря. Зал был холодный, печку растопили только к полудню, и люди сидели в пальто и шапках. Пришла почти вся деревня. Пришли из соседнего села, приехала Бондарь со своим зелёным термосом и долго стояла у дверей, не садясь.

Григорий Ефимович вышел к столу, покрытому красной скатертью, откашлялся и долго не мог начать. Потом сказал: