Валентину Петровну нашли связанной в лесу, а спасшая её Марина столкнулась со следом давней семейной трагедии

Сначала про ту ночь четырнадцать лет назад, почти пятнадцать, про канистру, про зарево, про сажу и кровь, про то, как Серёжа велел сжечь куртку, а она не сожгла, а спрятала в брезентовый мешок от мужниной армейской шинели. Про то, как через день на похоронах Здоровяка вся деревня шептала про цыган, а она стояла в стороне и молчала.

— Почему вы молчали? — спросила Бондарь. Голос у неё был не строгий, а тихий.

— Он сын мой, — сказала Валентина Петровна. — Единственный. Я его одна растила. Муж у меня на барже погиб, когда Серёже три года было. Я его в мастерской на кудели растила, на этом полу, верёвкой кормила. Я думала: скажу — его посадят, и я его больше не увижу. Я думала, Андрей уже мёртвый, а Серёжа живой. Я думала, Бог простит, а Бог не простил. Он мне каждую ночь Андрея показывал. Четырнадцать лет, почти пятнадцать. Каждую ночь.

Потом она рассказала про кордон, про дорогу в лес, про верёвку из багажника, Валину верёвку с красной ниткой, которую Серёжа сам взял у неё из мастерской ещё летом, якобы для лодки, про столб, про узел.

— Он завязал и сказал: «Прости, мама, ты сама виновата. Если б отдала тетрадку, ничего бы не было». Сказал, вернётся ночью. Я поняла, что он вернётся, когда я уже замёрзну, отвяжет и положит в снег, будто я сама ушла и заблудилась. Он мне так и сказал, когда выезжал: «Тебя найдут весной, мама, а скажут, что ты сама ушла. У тебя же голова больная».

Бондарь перестала писать.

— Он так сказал?

— Так и сказал, слово в слово.

В тот же вечер Бондарь позвонила Марине, когда та уже ехала домой на попутке.

— Павел Степанович Лисовский, старый охотник, пришёл ко мне в отдел сам, без вызова. Он мне сказал, что в тот день видел не только вас, — проговорила Бондарь. — Он днём ещё около трёх видел машину Сергея Гончарова. Большой чёрный внедорожник свернул с трассы на лесовозную дорогу к кордону, а назад через час выехал. Он подумал тогда, что Сергей поехал смотреть лес под порубку, а потом вечером увидел вас и бабушку. И когда Гончаров утром ему позвонил и сказал, что мать пропала, что её цыгане утащили, он ему поверил. Кому ж верить, говорит, если не Сергею? Я ему, говорит, мясо для базы вожу, он мне платит. А потом три ночи не спал. Говорит, понял, что машина так к кордону ехала с матерью, а обратно без неё. Он тогда утром испугался. Он так и сказал: «Испугался». Цыгане цыганами, а Сергей хозяин. Ну и ещё он мне сказал это слово в слово: «Я, говорит, четырнадцать лет назад тоже про Здоровяка говорил, что свои его. Сидел в магазине у Тамары и говорил. А мы со Здоровяком на лодке вместе рыбачили, я его знал, он мне сети чинил. И всё равно говорил».

Марина ничего не ответила, смотрела в тёмное окно попутки на проплывающие мимо огни деревень.

Через два дня Бондарь получила данные о перемещении машины Сергея. В машине стояла система спутникового слежения, такая, какие ставят на все дорогие машины, чтобы найти, если угонят. Система записывала, где машина была каждую минуту.

В тот день она записала: «Трасса, поворот на лесовозную дорогу, кордон, двадцать пять минут стоянки, обратный путь». Никакой заправки по дороге не было, ни одной.

Сергея Гончарова задержали 10 декабря у ворот его пилорамы. Он не сопротивлялся. Адвокат приехал через час и заявил, что всё это клевета, что куртку подбросила цыганка, которая четырнадцать лет, почти пятнадцать, мстит его семье, что мать оговаривает сына под влиянием этой же цыганки и что он будет жаловаться во все инстанции.

Бондарь выслушала его спокойно и положила перед ним заключение Бориса Николаевича. Потом показания Лисовского, потом распечатку перемещений машины.

— Ваш доверитель, — сказала она, — заявил, что остановился на заправке и пять минут его не было в машине, а мать за это время ушла. Вот здесь записан весь его маршрут в тот день. По минутам. Покажите мне на нём заправку.