Валентину Петровну нашли связанной в лесу, а спасшая её Марина столкнулась со следом давней семейной трагедии

Светлана Бондарь взяла с собой ещё одного человека, пожилого врача-психиатра из больницы в соседнем городе Бориса Николаевича, маленького, лысого, с толстым портфелем, который всю дорогу решал в машине кроссворд.

— Зачем нам психиатр? — спросила Марина.

— Затем, — ответила Светлана Бондарь, — что адвокат Гончарова на суде скажет: «Мать больна, путается, верить ей нельзя». И скажет, что её показания мы взяли у человека с деменцией. А у нас будет заключение врача, сделанное в тот же день, что она в своём уме и понимает, что говорит. Сразу, до всяких допросов, чтобы потом никто не мог сказать, что мы на неё давили или что она не понимала.

Пансионат оказался бывшим пионерским лагерем, переделанным под дом для пожилых людей. Длинный одноэтажный корпус, крашеный в бледно-жёлтый цвет, засыпанные снегом клумбы, берёзы.

Заведующая Дубровская, крупная женщина с громким голосом, сначала не хотела их пускать, потом посмотрела на удостоверение Светланы Бондарь, потом на Надежду в пуховике, которая уже протягивала ей свою клеёнчатую тетрадь, раскрытую на последней записи.

— Вот, — сказала Надежда. — Обморожение. Следы верёвки на запястьях. Моей рукой записано. С датой. А вот её давление за восемь лет и ни одного слова про голову. Вы мне покажите, кто ей деменцию поставил.

Дубровская долго смотрела в тетрадь, потом молча пошла по коридору. Они пошли за ней.

Валентина Петровна сидела в маленькой комнате на кровати у окна в казённом байковом халате. Руки её, всё ещё перевязанные, лежали на коленях. Она смотрела на берёзы. Когда дверь открылась, она медленно повернула голову и увидела Марину.

Марина подошла к кровати, опустилась перед ней на корточки, как перед Лизой, когда та пришла с разбитой губой, взяла её перевязанные руки в свои, осторожно, совсем легко.

— Валентина Петровна, — сказала она. — Я нашла в кудели, на мотовиле.

Пожилая женщина смотрела на неё, губы у неё задрожали.

— Нашла, — прошептала она.

— Нашла куртку и тетрадку. Всё у следователя. Вот она, следователь. Она прочитала.

Валентина Петровна посмотрела на Светлану Бондарь, потом на Надежду, потом на маленького лысого психиатра, который скромно стоял в дверях со своим портфелем, потом снова на Марину.

— Он искал, — сказала она. — Он все эти годы искал. Как я её спрятала тогда, на следующий день после похорон, так и искал. Я ему сказала, что сожгла, а он не поверил. Он каждый раз, как приезжал, в мастерскую ходил, тюки ворошил. Он думал: я не знаю. А я знала. Я четырнадцать лет, почти пятнадцать, к станку не подходила, чтобы он не подумал, что там что-то есть. Почти пятнадцать лет мою работу на станке никто не трогал.

Она заплакала тихо, без звука.

— Я ему про тетрадку сказала, — продолжала она сквозь слёзы. — В тот день я сказала: «Серёжа, я всё написала, я всё отдам». Мне доктор сказал: «Сердце у вас плохое, вам недолго». Я не могу с этим помирать. Андрей Здоровяк у меня каждую ночь стоит. Каждую ночь.

— А он говорит: «Хорошо, мама, хорошо, отдашь. Только где она?» А я не сказала. И тогда он повёз меня к врачу.

Борис Николаевич из дверей кашлянул.

— Валентина Петровна, — сказал он мягко. — Простите, что вмешиваюсь. Я врач. Можно я с вами немного поговорю? Просто поговорю перед тем, как вы будете всё это рассказывать следователю.

Он разговаривал с ней почти час наедине, при закрытой двери. Марина с Надеждой сидели в коридоре на банкетке. Бондарь ходила взад-вперёд с телефоном.

Потом Борис Николаевич вышел, протирая очки.

— Ну что же, — сказал он, обращаясь к Бондарь. — Для своего возраста у вашей свидетельницы прекрасная память, отличная ориентировка, мышление ясное. Возрастные изменения есть, как у всех нас, но никакой деменции я у неё не нахожу. Она прекрасно понимает, где она, кто она, кто вы и зачем вы приехали, и понимает, что то, что она собирается сказать, отправит её сына в тюрьму. Она это понимает лучше всех нас.