Она вошла в спальню и прикрыла за собой дверь. Замок давно сломался, но чинить его никто не собирался. Олеся прислонилась спиной к дверному полотну и медленно сползла на пол. Силы вытекли из нее сразу, до последней капли.
Из столовой доносились приглушенные голоса.
— Мам, креветки отличные.
— Нравятся? Завтра еще куплю.
— Пап, суп весь не ешь. Богдану оставь.
— Ему подогреем.
— Позвонить ему?
— Да зачем, приедет. Мы ему оставили.
Мы ему оставили. Эти слова ударили больнее всего. Они помнили о Богдане, которого не было дома. Для него стояли приборы. Для него лежала миска риса. Для него берегли суп и мясо. О ней, которая каждый день возвращалась голодной, за три года никто так не вспомнил.
Олеся обхватила колени руками и спрятала лицо. Плечи ее дрожали, но вслух она не плакала. Только губу прикусила так сильно, что во рту появился металлический привкус крови. Когда сердце замерзает окончательно, слезы иногда не идут. Остается оцепенение — пустое, тяжелое, похожее на тупую боль после удара.
Сколько прошло времени, она не знала. Потом хлопнула входная дверь.
— Я дома, — раздался голос Богдана.
— Как раз вовремя! — Мирослава Даниловна сразу оживилась. — Мой руки, мы тебе подогрели. Такое все вкусное сегодня.
— Ого, сколько всего, — удивился Богдан. — Праздник?
— Марьяна захотела чего-нибудь особенного, я и приготовила побольше.
Олеся сидела неподвижно. Сердце ее все же дрогнуло, когда Богдан спросил:
— А Олеся где? Она вернулась?
— В комнате сидит. Не знаю, что с ней. Позвали за стол — не идет. Говорит, не голодная.
В голосе свекрови была тонкая, искусно выверенная смесь обиды и беспомощности.
— Может, на работе что-то, — добавила Марьяна. — Пришла с таким лицом.
— Не трогай ее, — сказала Мирослава Даниловна уже мягче, обращаясь к сыну. — Поешь сначала, а там разберетесь.
Богдан больше ничего не спросил. Зашумела вода, скрипнул стул. Теперь семья была в полном составе. Их ужин продолжился.
Сквозь дверь просачивались смех, разговоры, звон посуды. Богдан рассказывал что-то с работы, Марьяна перебивала его, Мирослава Даниловна жаловалась на цены, Степан Кириллович вставлял короткие замечания. Обычная теплая идиллия, к которой Олеся не имела отношения.
Она снова и снова прокручивала увиденное: пять приборов, четыре миски риса, отодвинутый стул, роскошные блюда, застывшую улыбку свекрови, избегающее лицо Марьяны. И самое страшное — спокойствие свекра, его «давайте есть», будто в этой картине не было ничего неправильного.
Три года она старалась. Отдавала деньги, помогала по дому, молчала, сглаживала углы, убеждала себя, что со временем станет своей. А сейчас оказалось, что все ее усилия были просто удобны. Ее принимали как источник денег, как рабочие руки, как жену Богдана. Но не как члена семьи, которому нужно поставить тарелку.
Ей вспомнились праздники, когда она помогала чистить овощи, накрывала стол, потом убирала горы тарелок, пока Марьяна показывала гостям новые серьги, а Богдан смеялся с отцом у телевизора. Вспомнились выходные, когда она стирала чужие полотенца, протирала полки, мыла плиту после жирных брызг. Ей всегда говорили: «Ты же наша, кому еще помочь?» Но сегодня выяснилось, что «наша» означает только обязанность работать. Право быть накормленной в это слово не входило.
Когда ужин почти закончился, она услышала голос Мирославы Даниловны:
— Богдан, отнеси жене поесть. Какое бы настроение ни было, голодной сидеть нельзя.
— Мам, она же сказала, что не хочет.
— Отнеси, я сказала. Пусть хоть немного съест. Я ей специально оставила.
Шаги приблизились к спальне. Олеся быстро поднялась, села за туалетный столик, схватила первую попавшуюся книгу и раскрыла ее. Дверь открылась. Богдан вошел с подносом: миска риса, чашка супа, две тарелки с мясом и брокколи. Все еще теплое, аккуратно разложенное.
— Мама попросила принести, — сказал он и поставил поднос на край столика. — Поешь. Она специально тебе оставила.
Специально. Олеся едва не рассмеялась. Специально оставила после того, как ее застали врасплох? После того, как ей не поставили даже миски? Она посмотрела на пар от риса и вспомнила четыре миски на столе.
— Я не голодна, — сказала она.
Богдан нахмурился и сел на край кровати.
— Что с тобой сегодня? Правда, что случилось? На работе неприятности?
В его голосе было не столько беспокойство, сколько растерянное раздражение. Будто она вела себя странно, а ему теперь приходилось выяснять причину.
Олеся закрыла книгу и посмотрела на мужа. На человека, с которым делила комнату, кровать, расходы, жизнь. На человека, который три года смотрел, как она ест остатки, и находил это нормальным.
— Богдан, — сказала она тихо. — Вы всегда так ужинаете?
— Как?
— Вот так. В шесть часов. С горячими блюдами, с рыбой, мясом, супом. Все вместе. А когда я прихожу, мне достается то, что осталось. Если осталось.
Лицо Богдана изменилось. Он отвел глаза.
— Ну не всегда же так. Просто родители привыкли рано. Марьяна тоже к вечеру голодная. А у тебя график нестабильный. Не могут же все ждать.
— Сегодня я пришла после пяти, — напомнила Олеся. — И стол уже был накрыт. Пять приборов. Четыре миски риса. Мое место отодвинуто к стене. Почему?
Богдан потер лоб.
— Ты вернулась внезапно. Мама не знала, что ты будешь ужинать дома.
— Не знала? — голос Олеси сорвался выше. — На столе пять блюд и суп. Креветки, ребрышки, рыба, мясо, овощи. Этого хватило бы еще на двоих. Но на одного человека не нашлось тарелки?
— Олеся, ты сейчас маму обвиняешь? — Богдан тут же напрягся. — Она целый день по дому, у плиты. Ты пришла без предупреждения и еще недовольна?
Вот оно. Стоило ей сказать о боли, как виноватой сразу становилась она. Не они забыли о ней. Это она вернулась не вовремя. Не они исключили ее из ужина. Это она придирается к человеку, который «старается для семьи».
Олеся встала и подошла ближе.
— Мы женаты три года, Богдан. Три года — это больше тысячи вечеров. Сколько раз я приходила после семи? Очень много. Назови хотя бы один раз, когда вы меня дождались. Или оставили мне горячую еду. Хоть один раз.
Он открыл рот, но слова не нашлись.
— Ни разу, — ответила она за него. — Ни одного раза.
— Ты сама не просила ждать, — тихо сказал он, уже не так уверенно.
Олеся усмехнулась. Улыбка вышла горькой.
— Не просила? В первый год просила. Много раз. Во второй еще пыталась. А потом поняла, что мои просьбы никому не нужны. Мне не нужны дорогие блюда каждый вечер. Мне нужна была обычная тарелка горячей еды. И чувство, что дома помнят: Олеся еще не ужинала. Разве это что-то невозможное?
В комнате стало тихо. Только за стеной шумела вода — Мирослава Даниловна мыла посуду, и телевизор бормотал в гостиной. Богдан смотрел в пол.
Через несколько секунд он заговорил мягче:
— Я понимаю, тебе неприятно. Но мама уже немолодая, у нее свой режим. Ты тоже пойми. Я попрошу ее с завтрашнего дня оставлять тебе еду. Хорошо? Правда попрошу.
Он говорил так, будто делает ей щедрое одолжение. Будто вопрос был не в уважении, а в том, сумеет ли он уговорить мать поставить еще одну миску. И Олеся вдруг поняла: Богдан даже сейчас видит проблему не там. Он думает, что нужно немного успокоить жену, немного попросить маму, и прежнее равновесие вернется. Он не видит, что равновесие держалось на ее унижении.
Олеся устало закрыла глаза. «Попрошу оставлять» звучало так легко, будто речь шла о забытом полотенце, а не о трех годах ежедневного невидимого унижения. Будто одна просьба способна вернуть ей восемьсот вечеров, когда она стояла над холодной кастрюлей и убеждала себя, что это мелочь.
— Унеси поднос, — сказала она. — Я есть не буду.
— Олеся…
— Я устала.
Она снова села за столик и подняла книгу, ясно показывая, что разговор окончен. Богдан постоял над ней, потом взял поднос и вышел. Дверь закрылась тихо, но для Олеси этот звук прозвучал, как тяжелый удар…
