Она сидела, делая вид, что читает, пока шаги Богдана не стихли и разговоры за стеной не стали глуше. Лишь тогда книга медленно опустилась на колени. В зеркале отразилось ее лицо — бледное, с покрасневшими глазами, слишком неподвижное. И только теперь слезы пошли свободно.
Она зажала рот ладонью, чтобы никто не услышал. Плакать вслух было нельзя. Нельзя давать им еще один повод сказать, что она истеричка, что у нее характер испортился, что из-за пустяков устроила сцену. Слезы текли по пальцам, по подбородку, падали на домашнюю кофту. В груди болело так, будто чья-то рука сжимала сердце и медленно выкручивала его.
Какой жизнью она жила все эти годы? Почему считала это браком? Почему думала, что если молчать и терпеть, то однажды ее оценят?
В памяти всплыл день перед свадьбой. Мама, Евгения Ярославовна, держала ее за руку и говорила:
— Олесенька, дело не в том, что у Богдана семья небогатая. Не это меня пугает. Его мать непростая женщина, а сам он слишком привык слушать ее. Ты с ними намучаешься.
Олеся тогда обиделась. Ей казалось, что мама придирается, что не понимает настоящей любви. Богдан был спокойным, надежным, не пил, работал. Он казался ей человеком, рядом с которым можно строить жизнь. Она верила: если быть доброй, честной, стараться, люди ответят тем же.
Наивная, смешная вера.
Она плакала долго — беззвучно, до боли в глазах, до пустоты. Потом поднялась и подошла к окну. За стеклом темнел вечер, в соседних домах зажигались окна. Под каждым таким светом, возможно, кто-то ужинал вместе, кто-то ждал родного человека, кто-то ставил лишнюю тарелку. А она три года убеждала себя, что холодная каша — не повод страдать.
На кровати лежал телефон. Олеся взяла его, открыла контакты и остановилась на слове «мама». Большой палец завис над кнопкой вызова. Так хотелось услышать мамин голос, сказать: «Мам, я ошиблась». Но в груди тут же поднялся стыд. Ведь она сама настояла на этом браке. Сама не слушала. Сама уверяла: «Я буду счастлива».
Как теперь звонить и признавать, что счастье оказалось чужим столом, за которым для нее не нашлось места?
Она бросила телефон на кровать и ушла в ванную. Холодная вода ударила по лицу, заставила вдохнуть резче. Олеся смотрела в зеркало на опухшие глаза и бледную кожу. Перед ней была все та же женщина, но что-то в ее взгляде изменилось: под усталостью появилось ясное, твердое понимание.
Так больше нельзя. Либо менять свою жизнь, либо уходить из нее прежней. Третьего варианта нет.
Она вернулась в спальню. На туалетном столике стояла свадебная фотография: они с Богданом на море, оба смеются, ветер треплет ее волосы. Всего три года назад. Тогда ей казалось, что впереди длинная счастливая дорога. Теперь фотография выглядела как доказательство чужой ошибки.
Олеся взяла рамку, провела пальцем по холодному стеклу и перевернула лицом вниз. Не со злостью — скорее с тихим прощанием. Ей нужно было думать. Не о том, как угодить. Не о том, как сгладить. О себе. Спокойно, трезво, без прежнего самообмана…
