Ночь прошла почти без сна. Богдан рядом уснул быстро, ровно дышал, иногда похрапывал, будто вечерний разговор не оставил в нем ни царапины. Возможно, для него это и правда было не событие, а очередная женская обида, которая сама пройдет, если ее не трогать.
Олеся встала на рассвете с тяжелой головой. Умылась, оделась, собрала сумку. На кухне уже возилась Мирослава Даниловна. Увидев невестку, она на миг напряглась, но сразу натянула улыбку.
— Олесенька, вставай, каша горячая. Яйца на столе, ешь.
Голос был почти ласковым, будто вчера ничего не случилось. Олеся посмотрела на стол. Четыре яичницы — для свекров, Богдана и Марьяны. Ее тарелка, как всегда, ждала кашу. Посреди стола — огурцы и хлеб.
Она молча налила себе каши. Марьяна вышла зевая, увидела Олесю, моргнула и быстро опустила глаза. Богдан сел рядом, посмотрел на ее лицо.
— Глаза опухшие. Не спала?
— Почти нет.
Он больше не спросил. Взялся за вилку.
Неловкость длилась недолго. Марьяна потянулась за хлебом и сказала:
— Мам, вечером давай устроим что-нибудь праздничное. Ну, этот пряный котелок, как в прошлый раз.
— Опять? — Мирослава Даниловна покачала головой, но без строгости. — Недавно же делали.
— Ну хочется. Попроси Богдана купить хорошего мяса.
— Богдан, не забудешь?
— Угу, — сказал он.
Мирослава Даниловна вдруг повернулась к Олесе.
— А ты сегодня задержишься?
Вопрос прозвучал будто случайно, но взгляд у свекрови был слишком внимательный.
— Нет, — ответила Олеся.
— Вот и хорошо. Все вместе поужинаем. Марьяна праздник захотела. Если вдруг задержишься, мы начнем, но тебе оставим.
Олеся внутренне усмехнулась. Теперь они вспомнили. Теперь, когда она увидела их настоящий порядок, стало нужно продемонстрировать заботу. Бросить ей кость, чтобы она снова замолчала.
— Не оставляйте, — сказала она ровно и положила ложку. — У меня вечером дела. Ужинать дома не буду.
За столом повисла тишина. Улыбка Мирославы Даниловны стала жесткой.
— Какие еще дела?
— Личные.
— С кем?
— С подругой, — коротко ответила Олеся.
Она поднялась, взяла сумку.
— Я на работу.
— Ты почти ничего не съела! — крикнула ей вслед свекровь.
Олеся не обернулась. Закрыла дверь и только внизу, на холодном утреннем воздухе, смогла вдохнуть полной грудью.
Вчерашний стол стоял перед глазами: пять приборов, четыре миски, отодвинутый стул. Эта картина уже не была просто обидой. Она стала точкой, после которой невозможно вернуться в прежнее молчание.
Олеся достала телефон. Имя «мама» снова высветилось в списке, и на этот раз она нажала вызов сразу. После нескольких гудков Евгения Ярославовна ответила:
— Алло, Олесенька? Что так рано? Все хорошо?
От одного только маминого голоса у Олеси защипало в носу. Она отвернулась от проходящих людей и сжала телефон крепче.
— Мам… можно я сегодня к тебе приеду на ужин?
На том конце на секунду стало тихо.
— На ужин? Одна? А Богдан?
— Одна.
— Что случилось?
Олеся сглотнула.
— У них сегодня праздничный ужин. Я не хочу мешать.
Слова прозвучали так горько, что она сама едва не расплакалась. Мама сразу поняла больше, чем было сказано.
— У них праздник, а ты отдельно? Олесенька, скажи мне правду. Тебя опять обидели?
Это «опять» кольнуло больно. Значит, мама все чувствовала и раньше, даже когда Олеся старалась улыбаться по телефону.
— Нет, мам. Просто соскучилась. Хочу твоей еды. Можно?
Евгения Ярославовна тихо вздохнула, но голос ее сразу стал теплым.
— Конечно можно. Для тебя всегда можно. Что приготовить? Ребрышки? Рыбу? Креветки, которые ты любишь?
Олеся закрыла глаза. За три года в доме мужа никто ни разу не спросил, что она любит. А мама перечисляла ее любимые блюда так просто, будто держала их все в памяти, бережно, наготове.
— Что угодно, мам. Я люблю все, что ты готовишь.
— Тогда я после обеда схожу за продуктами. Во сколько будешь?
— Около половины шестого.
— Значит, к половине шестого все будет горячее. Жду.
Когда звонок закончился, Олеся еще долго стояла у подъезда. Мама не стала давить, не стала требовать объяснений, хотя наверняка тревожилась. Эта деликатность была такой родной, что сердце болело еще сильнее. В доме Богдана заботу часто подавали как обязанность, как повод потом упрекнуть: «Мы же для тебя старались». Мамино «жду» ничего не требовало взамен. В нем не было счета, не было скрытого условия, не было напоминания, что за теплую тарелку надо расплатиться молчанием. Олеся вытерла глаза, убрала телефон и пошла к остановке…
