— Олеся, ты чего? — Мирослава Даниловна уже говорила с раздраженной поспешностью. — Руки мой, еда стынет.
Марьяна ковыряла рис, не поднимая глаз. Степан Кириллович уже хлебал суп и довольно вздыхал.
Олеся сделала несколько шагов к столу. Взгляд ее скользнул по каждому лицу: свекор — спокойный, уверенный; свекровь — напряженно любезная; Марьяна — виновато уклончивая. Потом снова блюда: блеск соуса на мясе, нежная рыба, ароматные ребрышки, красные креветки, яркая зелень, молочный пар над супницей. Красивый, щедрый, семейный ужин.
Она хотела что-то сказать, но горло сдавило так сильно, что звук не вышел. Глаза защипало. Олеся сжала зубы. Плакать здесь нельзя. Нельзя дать им увидеть, что они попали точно в самое больное место.
— Я не голодна, — произнесла она хрипло. — Ешьте.
И развернулась. Она больше не смотрела ни на стол, ни на людей за ним. Спина оставалась прямой, хотя ноги были ватными. За ее спиной Мирослава Даниловна нарочито тихо сказала, но так, чтобы было слышно:
— Вот еще капризы. Вернулась внезапно, а теперь хорошую еду ей не надо.
— Кто знает, что у нее на уме, — пробормотала Марьяна.
— Ешьте уже, — отрезал Степан Кириллович.
И снова зазвучали тарелки, ложки, глухие бытовые звуки. Так уверенно, так привычно, словно Олеся действительно была всего лишь помехой, нарушившей их ровный ужин…
