Ключ вошел в замок. Олеся повернула его осторожно, будто боялась спугнуть то, что происходило внутри. Дверь отворилась, и на нее сразу хлынул густой, горячий запах еды. Не тот старый, усталый запах остывшего ужина, к которому она привыкла, а живой аромат только что приготовленного: тушеного мяса, жареной рыбы, сладковатого соуса, наваристого супа.
Она застыла в прихожей. У обувного шкафа, как всегда, стояли четыре пары тапочек. Ее — в углу. Олеся даже не переобулась. Медленно, в уличной обуви, прошла дальше.
В гостиной никого не было. Дверь спальни закрыта. Все звуки шли из кухни и столовой. Вытяжка гудела, кто-то напевал себе под нос — Мирослава Даниловна, довольная, занятая, бодрая. В столовой горел яркий свет.
На квадратном столе стояли тарелки и приборы. Пять комплектов. Ровно пять. Не шесть. Не с запасом. Пять — как окончательное число.
Олеся перевела взгляд на блюда, и в груди у нее что-то болезненно сжалось. На большом блюде лежало тушеное мясо, темное, блестящее от соуса, посыпанное зеленью. Рядом — запеченная рыба с тонкими ломтиками имбиря и зелеными перьями, масло на ней еще тихо потрескивало. Свиные ребрышки в кисло-сладком соусе были румяными, присыпанными кунжутом. Брокколи с чесноком выглядела яркой и хрустящей. В центре стола стояла большая супница с беловатым супом из ребрышек и кукурузы; над ней поднимался пар.
Пять блюд и суп. Сытно, красиво, горячо. Не объедки. Не остатки. Не то, что придется отдирать от дна кастрюли. Перед ней был настоящий семейный ужин — такой, о котором она знала только по фотографиям в чате.
Олеся вдруг почувствовала не голод, а странную тошноту. Все эти ароматы, о которых она иногда мечтала, возвращаясь домой в автобусе, сейчас казались почти жестокими. Они доказывали: в этом доме умели готовить щедро, умели накрывать красиво, умели ждать любимых. Просто эта забота проходила мимо нее, как свет из окна, до которого невозможно дотянуться.
Из кухни вышла Мирослава Даниловна с тарелкой жареных креветок.
— Марьяна, иди помогай, сейчас садимся! И отца позови, пусть цветы свои оставит.
Она договорить не успела. Увидела Олесю. Улыбка на ее лице застыла мгновенно, как стоп-кадр. Тарелка в руках чуть качнулась.
— Олеся? Ты… почему дома?
В голосе прозвучала паника, короткая, почти незаметная, но Олеся услышала ее ясно. Мирослава Даниловна тут же попыталась улыбнуться иначе — спокойно, хозяйски.
— А, ты вернулась. Что-то рано сегодня. Не ожидала.
Олеся молчала. Она смотрела то на свекровь, то на пять комплектов приборов. Пять. В доме жили шестеро: свекор, свекровь, Богдан, Марьяна, она. Правда, Богдана сейчас не было, но место для него стояло. Значит, не хватало не случайного прибора. Не хватало ее.
— Мам, готово уже? Я умираю, — донесся из комнаты голос Марьяны.
Она вышла в домашнем костюме, волосы были небрежно завязаны. Увидела Олесю и тоже остановилась.
— Ой… ты дома? А почему так рано?
На лице Марьяны быстро сменились удивление, растерянность и неловкость. Она отвела глаза от стола, будто именно там лежало доказательство преступления.
— Сегодня раньше закончила, — ответила Олеся и сама удивилась спокойствию своего голоса.
— А… я за рисом, — пробормотала Марьяна и скрылась на кухне.
С балкона вошел Степан Кириллович с маленькой лейкой. Он тоже удивился, но быстрее остальных взял себя в руки.
— Олеся вернулась? Что, в магазине дел не было?
— Не было, — сказала она.
Свекор сел на свое привычное место, взял палочки и постучал ими по краю тарелки.
— Ну, раз все собрались, давайте есть. Остынет же.
Будто ничего особенного не произошло. Будто пять приборов на шесть человек — мелочь, которую никто не обязан замечать. Мирослава Даниловна тоже быстро собралась. Сняла фартук, села, положила мужу кусок мяса.
Именно это спокойствие ранило сильнее растерянности. Если бы они засуетились, начали искать тарелку, извиняться, придвигать стул, Олеся, возможно, еще смогла бы убедить себя, что ошиблась. Но никто не спешил исправлять картину. Все просто пытались сделать вид, что ее раннее появление ничего не меняет. Ужин уже был собран вокруг других людей, и место Олеси в нем надо было придумывать заново, на ходу, как лишнюю деталь, для которой не предусмотрели ящика.
— Попробуй, сегодня мягкое вышло.
Потом повернулась к Олесе:
— Чего стоишь? Иди руки мой, садись.
Она не сказала: «Возьми себе тарелку». Не сказала: «Как хорошо, что успела к ужину». Не сказала: «Сейчас поставлю еще один прибор». Просто велела помыть руки, будто после этого место для Олеси возникнет само собой.
— А Богдан где? — спросила Олеся.
— Еще на работе. Скоро придет. Мы начнем, а ему оставим.
Марьяна вернулась с мисками риса. Одну поставила перед отцом, вторую перед матерью, третью себе, четвертую — на пустое место Богдана. На Олесю она не посмотрела. Четыре миски. Пятый комплект приборов ждал мужа. А для нее не было ни миски, ни прибора, ни стула.
Олеся вдруг почувствовала шум в ушах. У стены стояли два лишних стула, отодвинутые в сторону. Один из них обычно был ее. Сегодня его даже не придвинули к столу.
Все стало ясно сразу, без дополнительных объяснений. Они не просто привыкли ужинать в шесть. Они ужинали в шесть своей семьей. А она в эту семью не входила. Поэтому каждый вечер, когда она приходила в половине восьмого, на столе оставались только следы чужого тепла. Поэтому никто не ждал, не откладывал, не звонил. Ее отсутствие было не временным неудобством, а частью их порядка…
