В больнице сторонились бывшего хирурга с судимостью, но однажды туда привезли богача при смерти

Два года Ирина Николаевна обивала пороги кабинетов, добиваясь этой квоты. Другого реального шанса спасти своего единственного ребёнка у неё не было.

— Благодарить не за что. Коллеги должны выручать друг друга, когда трудно, — Мельник подошёл к столу и опёрся на него обеими руками, нависнув над ней. Теперь он говорил тише, доверительнее. — К слову о помощи. Я только что просмотрел назначения в реанимации и обнаружил любопытную вещь. Если судить по бумаге, вчера отделение получило дорогостоящий гепарин в полном объёме. Выдача отражена, препарат должен был вводиться пациенту. Однако ночью его применение почему-то самовольно прервали. Именно это я и увидел в листе назначений: лекарство выдано, а введение остановлено. Удивительная картина, Ирина Николаевна.

Он помолчал. Ирина Николаевна смотрела на безукоризненно чистые манжеты и не смела двинуться.

— В учёте препаратов я беспорядка не терплю, — продолжил профессор тем же бархатным, почти гипнотическим голосом. — Главный врач сообщил мне о неприятных недостачах на вашем складе. Флаконы остаются неучтёнными. Например, шесть флаконов этого самого гепарина: накануне они непонятным образом исчезли с поста.

Пол словно ушёл у неё из-под ног. Препарат со склада брала она сама. Убрала в резервный шкаф отделения, а оформить бумагу сразу забыла: времени вечно не хватало, людей тоже, дела накладывались друг на друга. Обычная небрежность в суете теперь оборачивалась совсем другим.

— Я сегодня всё оформлю, Леонид Олегович. В накладной ошибка, я не внесла запись. Исправлю.

— Ошибка, разумеется, — почти ласково согласился он. — Только следственная проверка, которая займётся вмешательством медсестры Гончар в мою операцию, может увидеть здесь хищение жизненно важных лекарств. За них отвечаете вы. А это уголовное дело, Ирина Николаевна. Увольнение без промедления. Потом суд.

Она молчала. В кабинете сделалось тяжело дышать; слышны были только удары мелкого осеннего дождя по стеклу.

— И кто после этого отвезёт вашу Дашу на операцию в столицу? На какие средства? — спросил Мельник с почти отеческим сочувствием.

Ирина Николаевна не отводила взгляда от его спокойных холёных рук. Надежда, которую он только что ей дал, больше не оставляла места иллюзиям: выбор перед ней поставили прямо, без всякой пощады.

— Назовите того, кто взял флаконы со склада, Ирина Николаевна.

Она открыла рот, но ответить не смогла. Горло свело спазмом.

— Я жду ответа, — голос стал жёстче. — Кто тайком забирал лекарства, дежуря по ночам? Чьё имя должно стоять в вашей докладной главному врачу, чтобы этот неприятный вопрос был закрыт окончательно? Вы понимаете, кого я имею в виду. Человека с криминальными наклонностями.

Ирина Николаевна опустила голову. Под серой кофтой мелко затряслись плечи.

— Марина… Марина Гончар, — прошептала она сорвавшимся голосом, которого сама не узнавала.

— Вот и договорились. Я не сомневался в вашем благоразумии, — Мельник выпрямился и поправил манжету. — До обеда докладная должна быть оформлена. А я немедленно свяжусь с секретариатом: Дарью закрепят в списках на первую декаду мая. Всего доброго, Ирина Николаевна.

Дверь закрылась бесшумно. Старшая медсестра ещё стояла посреди кабинета, потом подошла к раковине в углу и открыла холодную воду. Долго смотрела на струю. Наконец упёрлась ладонями в кафель и заплакала — без звука, судорожно втягивая воздух.

За слабость, за животный страх, за это предательство она проклинала себя. Марина не причинила ей зла. Она спасала людей. Но материнский страх был глухой первобытной силой, которой были чужды справедливость и мораль. На одной чаше весов оказалась судьба посторонней женщины, чья жизнь уже была сломана; на другой — сердце её собственного ребёнка. Ирина знала, какую чашу выберет.

Жёстким бумажным полотенцем она вытерла лицо и вернулась к накладным. Достала чистый лист А4, взяла синюю ручку. На бумаге появились ровные круглые буквы: «Докладная записка. Сообщаю, что медицинская сестра Гончар МП без разрешения изъяла со склада отделения шесть флаконов препарата». Рука двигалась быстро, ставя крест на чужой свободе.

К полудню докладная лежала у Романа Федоровича на столе.