Он поднялся, подошёл к камину и долго смотрел в огонь.
— Его отец, Роман Максимович, был моим партнёром ещё с тех времён, когда честные способы казались нам слишком медленными, а совесть — помехой делу. Он был жестоким человеком, но я называл это силой. Когда Владиславу исполнилось пятнадцать, Роман попросил меня стать его крёстным. Я согласился. Тогда это казалось честью.
Мельник говорил тихо, словно каждое слово приходилось вытаскивать из горла. Он не пытался выглядеть лучше, чем был. В его рассказе не было удобной роли обманутого праведника. Слишком часто он отводил глаза. Слишком много лет выбирал покой вместо правды. Остап слушал и понимал: перед ним не сторонний свидетель, а человек, который долго стоял рядом с преступлением и называл это деловыми связями.
— Мальчик рос странным, — продолжил Мельник. — Умный, вежливый, обаятельный. Но будто пустой внутри. Он не плакал, не жалел, не просил прощения. Если ломал чужую вещь, смотрел на слёзы хозяина с интересом, а не с чувством вины. Я думал — характер. Теперь понимаю: там с самого начала не было того, что останавливает человека перед чужой болью.
— Вы говорили о других женщинах, — напомнил Остап. — С кем он уже так поступал.
Мельник обернулся. Лицо его исказилось.
— Первая жена, Дарина. Дочь владельца крупного банка. Ей было двадцать два. Они прожили около года. Сначала он носил её как драгоценность: водил на приёмы, держал за руку, представлял с гордостью. Потом начались разговоры о странностях. Владислав жаловался знакомым с видом измученного мужа: у Дарины психоз, зависимость, опасные приступы. Её поместили в закрытую клинику за границей. Родители пытались сопротивляться, нанимали юристов, требовали новых обследований, но он добился опеки. Все документы были оформлены так чисто, что спорить с ними казалось бессмысленным. Её имущество постепенно оказалось под его контролем.
Он снова сел, тяжело опустившись в кресло.
— Вторая — Лариса. Вдова промышленника, старше его, очень обеспеченная, сильная. Она не была похожа на Дарину: умела считать деньги, спорить, смотреть людям в глаза. Я тогда подумал, что рядом с такой женщиной Владислав или станет нормальным, или быстро отступит. Их брак продержался меньше года. Сначала Лариса перестала появляться на встречах, потом заговорили о депрессии, потом в доме стали шептаться. Те, кто видел её незадолго до смерти, вспоминали не горе, а странную растерянность. Она будто хваталась за мысль и теряла её на полуслове. Потом — передозировка снотворного. Следствие быстро закрыло дело: самоубийство на фоне тяжёлого состояния. Владислав получил почти всё.
— И вы ничего не сделали?
— Я не хотел видеть, — сказал Мельник. — Это хуже, чем не знать. Роман прикрывал сына, покупал врачей, давил на тех, кто задавал вопросы. А я позволял себе верить их версиям. Владислав плакал на похоронах Ларисы. Я держал его за плечо и жалел. Понимаете? Жалел его.
Он коротко, горько усмехнулся и сразу умолк.
— Когда он попросил познакомить его с Яриной, я думал, она станет для него спасением. Такая живая, светлая, честная. Старый дурак. Люди вроде него не спасаются чужой добротой. Они питаются ею.
Остап слушал, сжимая подлокотники. Ярость на Мельника поднималась тяжёлыми волнами, но рядом с ней жила другая мысль: он сам тоже не захотел видеть, когда Ярина стала исчезать из его жизни.
— Когда вы узнали правду? — спросил он.
— Три месяца назад. Роман умирал. Я пришёл к нему в больницу. Мы остались вдвоём, и он вдруг начал говорить. Не каяться — хвастаться. Рассказывал, как оформляли диагнозы Дарины, как убирали неудобные показания по Ларисе, как Владислав всегда умел находить слабое место женщины. Роман гордился сыном. Гордился тем, что тот умеет брать власть так аккуратно, что жертва ещё благодарит его за заботу.
— Почему вы не пошли в полицию?
Мельник устало развёл руками.
— С чем? Со словами умирающего старика? Без записей, без документов? Владислав уже слишком хорошо защищён. Вокруг него люди, которым выгодно молчать. У меня семья, дети, внуки. Я испугался. Не оправдываюсь. Просто говорю как было.
Он посмотрел на Остапа прямо.
— Но сегодня, когда я увидел Ярину на полу, а потом вас в дверях, я понял: если снова промолчу, долг, который я носил двадцать лет, станет проклятием. Вы спасли мне жизнь. А я привёл вашу дочь к человеку, который умеет уничтожать женщин, оставаясь чистым в глазах общества.
