Из соседней комнаты донесся голос Романа:
— Пап, мама рассказывала, что тебя из самодеятельности еще в молодости попросили уйти.
Смеялись все трое. И Кирилл в телефоне тоже.
Весенний вечер выдался мягким. Егор Андреевич с Никитой сидели на крыльце и смотрели, как Роман неумело перекапывает огород, который когда-то любила Вера Семёновна.
— Дед, летом на рыбалку поедем?
— Конечно. Как вода прогреется и рыба к берегу подойдет, так и поедем. Даже чай допивать не будем.
— Думаешь, поймаем что-нибудь больше, чем в прошлый раз?
— С твоим везением мы там древнюю рыбину вытащим. Или золотую. Только новый дом у нее не проси. Этот у нас ничего, жить можно.
Они помолчали. Молчание было спокойное, теплое, не требующее слов.
— Дед, — сказал Никита. — Спасибо, что тогда приехал.
— А куда бы я делся, оболтус? Тебя без присмотра оставь — опять пойдешь на мороз кухонные рекорды ставить. Это тебе спасибо, что выдержал.
Роман воткнул лопату в землю, вытер лоб и крикнул:
— Пап, а мама здесь что сажала? Морковь или свеклу?
— Сажай и то и другое! Не промахнешься. И чеснока побольше. А вон там, в углу, у нее росло что-то хитрое с фиолетовыми штуками. Я тридцать лет боялся это полоть — вдруг укусит.
Никита рассмеялся.
В доме было тепло. На стене висели старые и новые фотографии: Вера Семёновна с гитарой, а рядом Никита с гитарой — будто разговор, начатый много лет назад, не оборвался, а просто продолжился другим голосом.
И трое мужчин наконец поняли простую вещь: семья — это не стены, не документы и не чей-то идеально вымытый дом. Семья — это когда тебе открывают дверь, если ты замерз.
