Когда Ярина вернулась в комнату, Дарина сразу подняла глаза.
— Как прошло?
— Как всегда. Он не понимает. Считает, что я ревную его к матери.
— Удобная версия, — мрачно сказала Дарина. — Тогда ему не надо признавать, что он тебя обидел.
Ярина опустилась в кресло.
— Я только сейчас вижу, какой удобной была все эти годы. Сгладить, промолчать, не спорить, перевести в шутку, не портить вечер. Они привыкли, что со мной можно так.
— Потому что им было комфортно. Но ты не обязана оставаться удобной.
— Кажется, я больше не могу.
Ночью она долго лежала в чужой, но спокойной комнате. Незнакомый потолок, полоска света из коридора, приглушённые звуки квартиры — всё это странно успокаивало. Мысли возвращались к первым годам брака, к мелким уступкам, к тому, как она раз за разом отступала, лишь бы не ссориться. Семь лет складывались не в одну большую беду, а в цепочку маленьких отказов от себя.
Утром Ярина проснулась с неожиданной ясностью. Она приняла душ, позавтракала с Дариной и позвонила на работу. Начальница не задавала лишних вопросов. Три дня отгулов согласовали сразу.
— Что дальше? — спросила Дарина, надевая пальто.
— Поеду к маме. Нужно всё рассказать. Потом, если получится, заеду домой, пока Тараса нет, заберу вещи.
— Звони в любой момент. И не оставайся с ним наедине, если почувствуешь опасность.
Мать Ярины, Катерина Андреевна, жила в другом конце города в небольшой двухкомнатной квартире. Увидев дочь среди рабочего дня, она испугалась.
— Яриночка, что случилось? Почему ты не на работе?
— Долго рассказывать, мам.
Они сели на кухне. Чайник шумел, ложка звякнула о чашку, и Ярина рассказала всё: пустую коробку, смех Тараса, телефон в руках свекрови, утреннюю ссору, слова о том, что она «никому не нужна». С каждым новым подробным воспоминанием ей становилось одновременно больнее и легче: больнее от того, что всё это произносится вслух, легче от того, что больше не надо делать вид, будто ничего страшного не произошло.
Катерина Андреевна слушала молча, только всё крепче сжимала руки. На её лице сменялись тревога, вина и злость, но она не перебивала. Ярина говорила и сама удивлялась, сколько всего накопилось: не только вчерашний вечер, а годы мелких уступок, которые она раньше даже не решалась назвать унижением.
— Я видела, что он слишком связан с матерью, — сказала она наконец. — Но ты его любила. Я боялась вмешиваться.
— Я думала, так у всех. Ты же сама говорила: терпи, мужчины все сложные.
Катерина Андреевна опустила глаза.
— Говорила. И зря. Я сама долго терпела твоего отца, пока он не ушёл. Тогда мне казалось, что семья держится на женском терпении. Теперь понимаю: иногда это терпение разрушает человека.
Она накрыла ладонь дочери своей.
— Что ты решила?
Ярина выдохнула. Слова прозвучали спокойнее, чем она ожидала.
— Я хочу развестись. Это не вспышка. Я давно к этому шла. Просто пустая коробка стала последним знаком.
— Я поддержу тебя, — сказала мать. — Но подумай ещё. Развод — серьёзный шаг.
— Знаю. Но жить так дальше — ещё серьёзнее…
