Поздно вечером Валентина Мироновна уехала. Назар, слегка пьяный и довольный, зашёл на кухню.
— Ну что, голубушки, насиделись?
Оксана промолчала. Надежда Павловна подняла на него усталые глаза.
— Назарчик, зачем так? Мы ведь тебе ничего плохого не сделали.
— Вы мне мешаете, — сказал он просто. — Мне дома спокойно хочется жить.
Он повернулся и ушёл спать.
После его слов в кухне стало так тихо, что Оксана услышала, как за окном скребёт ветка по стеклу. Она поняла: это уже не трещина в семье. Это провал, чёрная яма, которая раскрылась прямо у них под ногами.
Воскресное утро началось с резкого запаха кальмаров. Оксана проснулась от него, будто от толчка. Осторожно поднялась, чтобы не разбудить маму на диване, и пошла на кухню.
Назар стоял у плиты в одних домашних штанах и что-то энергично перемешивал.
— Ты что делаешь?
— Мамин салат, — бодро ответил он. — Она просила. Хочу порадовать.
Оксана посмотрела на часы. Было семь утра.
— Она же вчера приезжала.
— И сегодня приедет. Сказала, не оставит меня одного на растерзание.
Он сделал паузу и добавил:
— Гостям.
Последнее слово он произнёс с такой ядовитой насмешкой, что Оксана сразу всё поняла. Это было не случайное хамство. Они с матерью решили выдавить Надежду Павловну из квартиры. Не сразу, не открыто, а день за днём, капля за каплей.
Она вернулась в комнату. Мама уже не спала, сидела на диване в накинутой кофте и растерянно смотрела на дверь.
— Что это так пахнет?
— Назар готовит для своей мамы.
Надежда Павловна опустила глаза.
— Может, я сегодня уеду, доченька?
— Нет, — Оксана сказала это слишком резко и тут же смягчила голос. — Ты приехала на неделю. Ты останешься. Никто не имеет права тебя выгонять.
Но сама она уже не верила в эту уверенность.
Завтрак был тяжёлым. Оксана сварила овсянку себе и маме. Назар ел салат с кальмарами, громко стучал вилкой о тарелку и с удовольствием отмечал:
— Вот это нормальная еда. Не ваша больничная каша.
Надежда Павловна молчала. Оксана сжимала ложку так крепко, что побелели пальцы.
К обеду появилась Валентина Мироновна. Она вошла в квартиру так, будто возвращалась в собственное владение, и сразу начала распоряжаться:
— Назарчик, разогрей блины. Оксана, ставь тарелки. А вы, Надежда Павловна, могли бы тоже не сидеть сложа руки, раз уж гостите.
— Мама отдыхает, — сказала Оксана.
— Отдыхает? — свекровь усмехнулась. — От чего же она так устала? Не вагоны разгружала.
За столом Валентина Мироновна была особенно оживлённой. Она рассказывала о себе, о соседях, которые якобы всегда советуются с ней, о знакомых, ценящих её мнение. Потом её внимание, как хищная птица, плавно опустилось на Надежду Павловну.
— А вы чем занимаетесь? Огород, наверное? Картошка, банки, грядки?
— Огород есть, — спокойно ответила мама. — И соседским детям иногда помогаю, когда родители заняты.
— Понятно. Каждому своё. Кто-то старается развиваться, а кто-то всю жизнь в земле ковыряется. Я вот на курсы записалась, хочу с компьютером разобраться. Не люблю превращаться в серую мышь.
Оксана сжала кулаки под столом.
— А пенсии вам хватает? — продолжила Валентина Мироновна, прищурившись. — Простите, но вид у вас такой… скромный. Платье давно носите? И обувь уже совсем уставшая.
Надежда Павловна покраснела.
— Мне хватает.
— Ну и хорошо. А то я уж подумала, может, помочь вам немного. Мы люди не бедствующие, можем иногда благотворительностью заняться.
— Хватит, — сказала Оксана.
Свекровь подняла брови.
— Что хватит?
— Унижать мою маму.
— Унижать? — Валентина Мироновна рассмеялась. — Оксаночка, ты слишком впечатлительная. Я просто сказала правду. Если человеку неприятно слышать правду, это не моя вина.
Она повернулась к Назару:
— Сынок, ты слышишь, как твоя жена со мной разговаривает? Я к ним с добром, а она меня врагом выставляет.
Назар нахмурился.
— Оксана, не устраивай сцену. Мама ничего такого не сказала.
— Ничего такого? Она сидит за моим столом и оскорбляет мою мать. А ты делаешь вид, что не слышишь.
— Я слышу, что ты опять истеришь, — рявкнул он. — Из обычного разговора трагедию сделала.
Оксана резко поднялась.
— Да, у меня действительно не как у вас. Я ещё помню, что старших нельзя топтать ради собственного удовольствия.
Она взяла маму за руку.
— Пойдём.
В комнате Надежда Павловна заплакала. Тихо, беззвучно. Слёзы просто катились по щекам, и это было страшнее любого рыдания.
— Не надо было мне приезжать, — прошептала она. — Я только жизнь тебе порчу.
— Нет, мам. Это не ты. Это они.
Оксана обнимала её и слышала за дверью возмущённый голос Валентины Мироновны и глухой бас Назара. Они обсуждали её, её неблагодарность, её характер, её «сцены». В этот момент Оксана впервые ясно поняла: она больше не может быть мягкой прослойкой между чужой жестокостью и маминым сердцем. Её собственное сердце уже резали слишком глубоко…
