Вечером Валентина Мироновна уехала, хлопнув дверью так, будто она была оскорблённой хозяйкой дома. Назар вошёл в комнату мрачный, с каменным лицом.
— Мать сказала, что ноги её тут больше не будет.
— Прекрасная новость, — устало ответила Оксана.
— Ты издеваешься?
Он шагнул ближе.
— Это моя мать.
— А это моя, — Оксана показала на Надежду Павловну, сидевшую в кресле с руками, сложенными на коленях. — И её сегодня унижали в этом доме, а ты сидел рядом и поддакивал.
— Никто её не унижал. Ты всё раздуваешь.
— Уходи, Назар. Просто выйди. Я не хочу сейчас на тебя смотреть.
Он постоял несколько секунд, тяжело дыша, потом махнул рукой и ушёл, снова хлопнув дверью.
Оксана подошла к маме.
— Ложись, мамуль. Завтра будет легче.
Она сказала это автоматически, потому что так говорят, когда больше нечего сказать. Но обе понимали: утро не принесёт облегчения. Оно принесёт новую боль.
Ночью началась метель. Ветер гудел в вентиляции, бил в окна снежной крупой, будто кто-то снаружи бросал в стекло горсти льда. Оксана проснулась среди ночи от тревоги. В комнате было холодно, пол под ногами казался ледяным. Она накинула халат, подошла к окну. За стеклом не было видно ни двора, ни фонарей — только белая вращающаяся мгла.
Она заглянула в комнату. Мама спала на диване, укутавшись двумя одеялами. Дыхание у неё было ровным. Оксана постояла рядом и немного успокоилась.
Назар вернулся поздно, но она не вышла. Слышала, как он возился в прихожей, как шумно пил воду на кухне. Она сделала вид, что спит. Разговаривать с ним было невозможно.
Утром метель не утихла. По радио говорили, что дороги занесены, автобусы отменены, движение за городом ограничено. Надежда Павловна должна была уезжать, но уехать в такую погоду было нельзя.
— Придётся тебе меня ещё день потерпеть, — виновато сказала она за завтраком.
— Мам, не говори так. Я рада, что ты останешься.
Оксана обняла её, но взгляд невольно ушёл к двери спальни.
Назар вышел хмурый, с опухшим лицом. Налил кофе и уставился в окно.
— Застряли, значит. Отлично.
Больше он ничего не сказал.
Около десяти ему позвонила мать. Он ушёл в комнату, но дверь не закрыл, и каждое слово долетало до кухни.
— Да, мам, сидит ещё. Автобусы не ходят. Нет, не знаю, когда уедет. Может, завтра, если расчистят. Конечно, мешает. Ходит тут, вздыхает, будто мы её обидели. Сам уже пожалел, что согласился. Скорей бы убралась.
Оксана застыла с тарелкой в руках. Она медленно повернулась к маме. Надежда Павловна сидела за столом с газетой, но глаза её не двигались по строкам. Пальцы побелели от того, как крепко она держала край листа.
Когда Назар вышел, Оксана встала у него на пути.
— Ты мог бы хотя бы говорить тише?
— А что? — он посмотрел на неё вызывающе. — Я сказал неправду?
— Ты специально сказал это так, чтобы она услышала.
— Нежная какая. Слово лишнее скажи — уже трагедия.
— Извинись.
— Что?
— Подойди к моей маме и извинись.
Назар рассмеялся ей в лицо.
— Ещё чего. Я в своей квартире не собираюсь ни перед кем извиняться.
Он оттолкнул её плечом и прошёл на кухню.
Весь день квартира жила как перед грозой. Назар не обращался к Надежде Павловне напрямую, говорил только с Оксаной, но так, будто мама была мебелью. Надежда Павловна почти не выходила из комнаты. Сидела у окна и смотрела на белую круговерть во дворе. Оксана носила ей чай, пыталась разговаривать, но видела: мать словно уменьшилась, сжалась, стала совсем тихой.
К вечеру снова пришла Валентина Мироновна. Она ввалилась в прихожую, вся в снегу, с красным от холода лицом и сумкой продуктов.
— Не могла оставить сына одного в такой обстановке, — объявила она, снимая шапку. — Нервы у него не железные.
Она прошла на кухню, распоряжаясь на ходу:
— Назарчик, я тебе чай с малиной сделаю. От таких переживаний здоровье портится.
Потом увидела Надежду Павловну, которая вышла из комнаты, и скривила губы.
— А вы всё ещё здесь? Я думала, уже уехали.
— Метель, — тихо ответила мама.
— Ах, метель. Очень удобно. Когда не хочется уходить, всегда найдётся причина остаться там, где тебе не рады.
— Валентина Мироновна, — Оксана шагнула вперёд. — Вы слышите себя?
— Прекрасно слышу. Я не люблю лицемерить. Приезд вашей мамы внёс разлад в семью. Мой сын нервничает, я нервничаю. Может, Надежде Павловне стоит всё-таки поискать способ уехать?
— В такую погоду? Куда?
— На вокзал. Там тепло. Посидит до утра. Зато здесь все смогут выдохнуть.
Назар стоял рядом и молчал. Оксана смотрела на него, ожидая хоть одного слова. Не дождалась.
И вдруг Надежда Павловна выпрямилась. В её тихом лице появилась жёсткость, которой Оксана раньше почти не видела.
— Я не мешаю вам, Валентина Мироновна. Я приехала к дочери. И уеду, когда дороги откроют. До этого момента вам придётся потерпеть моё присутствие.
Свекровь на мгновение растерялась, но быстро взяла себя в руки.
— К дочери она приехала. Только дочь живёт в квартире моего сына. Так что вы здесь, извините, никто.
— Эта квартира… — начала Оксана, но Назар перебил её.
— Мама права. Квартира моя. И я бы попросил вас, Надежда Павловна, вести себя скромнее.
Слова ударили Оксану в грудь. Не потому, что она не знала, кому принадлежит квартира. А потому, что он сказал это вслух — при её матери, в тот момент, когда должен был хотя бы промолчать.
Надежда Павловна кивнула. Лицо её стало совершенно бледным.
— Хорошо. Оксаночка, собери мои вещи. Я уйду.
— Мама, нет.
— Я здесь больше не останусь.
Она пошла в комнату. Оксана бросилась следом. Мама складывала вещи дрожащими руками: кофту, ночную рубашку, лекарства, аккуратно завёрнутые гостинцы.
— Куда ты пойдёшь?
— Позвоню Катерине. Попрошусь к ней.
— До неё через весь город.
— Доберусь.
Оксана понимала: остановить её уже невозможно. У мамы тоже было достоинство. И это достоинство только что растоптали на глазах у всех…
