Сборы заняли несколько минут. Надежда Павловна сложила свои вещи в ту же старую сумку, с которой приехала. Она двигалась медленно, будто каждое движение давалось через боль, но в её лице уже не было колебания.
Оксана стояла рядом, подавая то шарф, то футляр с очками, то пакетик с таблетками. Последняя искра надежды внутри неё гасла. Она ещё пыталась шептать: «Мам, останься до утра», но Надежда Павловна лишь качала головой.
— Не могу. Не могу быть там, где меня так ненавидят. Лучше на улице, чем рядом с ними.
В прихожей Оксана помогла маме надеть пальто, завязала тёплый платок. Руки Надежды Павловны были холодными, пальцы плохо слушались.
Из кухни доносился нарочито громкий смех Валентины Мироновны. Назар тоже смеялся. Они будто специально включили телевизор погромче, чтобы показать: уход этих женщин для них ничего не значит.
— Я пойду, доченька, — сказала мама.
Она потянулась к ручке двери. В этот момент из кухни вышел Назар. Он был с полотенцем на плече, разгорячённый, с самодовольным выражением лица.
— Уже собираетесь? А я думал, до весны задержитесь.
Надежда Павловна опустила голову и ничего не ответила.
— И куда же вы в такую погоду? — продолжил он, прислонившись к косяку. — Автобусы не ходят, если вы не в курсе.
— Я вызову такси, — резко сказала Оксана.
— Такси? — Назар рассмеялся. — У вас, смотрю, денег полно. Сами почти без копейки, а туда же — на такси.
Он вдруг шагнул вперёд, выхватил у Надежды Павловны сумку и распахнул её. Оксана даже не успела понять, что происходит, как вещи посыпались на коврик: платок, старый кошелёк, очки, лекарства, маленький пакет с мамиными гостинцами.
— Назар! — закричала Оксана.
Он поднял кошелёк, открыл, вытащил несколько мятых купюр.
— Так я и думал. Пусто. Приехала к дочке на шею сесть. Попрошайка.
— Перестань!
Оксана бросилась к нему, но он грубо оттолкнул её.
— Не лезь.
Он распахнул дверь. Ледяной ветер тут же ворвался в прихожую, закрутил снежную пыль по полу.
— Вон отсюда, — прорычал Назар, хватая Надежду Павловну за руку. — Чтобы я тебя больше здесь не видел. Будешь голодать — на вокзале перекусишь, там таких хватает.
Он вытолкнул её на лестничную площадку и швырнул сумку следом.
— Мама!
Оксана попыталась выбежать, но из кухни появилась Валентина Мироновна.
— Правильно, сынок. Давно пора было навести порядок.
Она метнулась к окну в прихожей, распахнула его и крикнула вниз, туда, где по лестнице уходила сгорбленная фигурка Надежды Павловны:
— Нищенка! Приехала моего сына объедать! Дорога открыта — иди и не возвращайся!
Назар захлопнул дверь и повернул ключ в замке.
— Ты никуда не пойдёшь, — сказал он Оксане, тяжело дыша. — Посидишь дома и подумаешь, как разговаривать с моей матерью.
Оксана смотрела на него. Внутри у неё не было уже ни слёз, ни крика. Только огромная ледяная пустота. Она смотрела на его красное от злости лицо, на довольную Валентину Мироновну за его плечом и вдруг ясно поняла: всё закончилось. Не брак дал трещину. Не любовь угасла. Всё умерло разом — здесь, в прихожей, рядом с рассыпанными по полу мамиными вещами.
— Вы пожалеете, — сказала она тихо.
Они оба замолчали. В её голосе было что-то такое, чего раньше не было никогда.
— Скоро вы будете кричать так, что сами себя не узнаете.
Она развернулась и пошла в свою комнату.
Назар и его мать остались в прихожей, ошарашенные её спокойствием.
— Что это она? — нервно спросила Валентина Мироновна.
— Психует, — отмахнулся Назар. — Посидит, остынет. Куда она денется?
Они вернулись на кухню, уверенные, что победили. Избавились от лишней женщины, поставили Оксану на место, вернули себе дом. Они не знали, что именно в эту минуту Оксана перестала быть той, которую можно было запереть и заставить молчать…
