Первым делом Оксана достала телефон и набрала сестру.
— Катя, слушай внимательно. Маму только что выгнали из квартиры. Она поедет к тебе. Встреть её, пожалуйста. Согрей, дай чай, проследи за давлением. Я приеду позже.
— Что? — голос Катерины взлетел. — Они совсем озверели?
— Потом объясню. Сейчас главное — мама.
Она отключилась и вызвала такси на адрес дома. Потом подошла к окну маленькой кладовки, которую превратила в рабочий уголок. Сквозь снежную круговерть она увидела, как у подъезда остановилась машина. Через минуту появилась Надежда Павловна — маленькая, согнутая, с сумкой в руке. Она с трудом добралась до машины и села внутрь.
Оксана смотрела, пока жёлтые огни не растворились в белой мгле.
Только тогда она смогла вдохнуть.
Мама была в безопасности. Всё остальное теперь не имело прежнего веса.
Оксана прислонилась лбом к стеклу. Её била мелкая дрожь. Сцена в прихожей снова и снова вспыхивала перед глазами: раскрытая сумка, мамины лекарства на грязном коврике, пальцы Назара на маминой руке, крик Валентины Мироновны из окна. И дверь, захлопнувшаяся перед Оксаной, словно перед ней закрыли не квартиру, а всю прежнюю жизнь.
Она не плакала. Слёзы будто высохли ещё до того, как успели появиться.
За стеной смеялись. Назар и Валентина Мироновна включили музыку, звякали бокалы, разговаривали оживлённо, как люди, которые празднуют удачно завершённое дело. Оксана подошла к двери, приоткрыла её на тонкую щель. Они сидели на кухне, пили вино. Валентина Мироновна что-то рассказывала, размахивая рукой, Назар кивал и улыбался.
Оксана закрыла дверь.
Её затошнило от этого счастья.
Она села на кровать и посмотрела вокруг. Эта комната, эта квартира, эти стены — всё было связано с её надеждами. Она вспомнила, как клеила обои, стоя на стремянке, как Назар тогда лежал на диване и говорил, что у неё всё равно получится криво. Вспомнила, как выбирала посуду, как радовалась новой лампе, как расставляла баночки со специями. Она строила дом. А сегодня этот дом вытолкнул её мать в метель.
Потом пришло другое воспоминание. Год назад Назар тяжело болел. Температура, кашель, слабость. Оксана почти не спала: варила бульоны, меняла простыни, приносила лекарства, сидела рядом ночами. Валентина Мироновна зашла один раз, оставила пакет фруктов и быстро ушла, сказав, что не хочет заразиться. Оксана тогда не думала об этом. Она любила мужа. Или верила, что любит.
Теперь на месте любви была пустыня. Холодная, ровная, без единой живой травинки.
Она поднялась и открыла шкаф. На верхней полке стояла коробка с её профессиональными запасами: яркие пищевые красители, сахарная пудра, мука, патока, масло, карамельные смеси, всё то, из чего она обычно создавала красоту. Оксана доставала банки и пакеты одно за другим, ставила на стол аккуратно, почти торжественно.
Всё, что раньше было её радостью, сегодня должно было стать её оружием.
Она не думала о завтрашнем дне. Не думала о том, что будет с квартирой, с браком, с документами. Сейчас она думала только о маме. О её дрожащих руках. О том, как человек, проработавший всю жизнь, вырастивший дочь один, оказался унижен в прихожей чужими руками.
Оксана работала тихо. За дверью они смеялись, и этот смех помогал ей не останавливаться. Она двигалась методично, без суеты, как на кухне перед важным заказом. Только заказ был другим. Последним.
Когда она брала в руки краситель, перед глазами вставало мамино побледневшее лицо. Когда рассыпала муку, вспоминала слова Назара. Когда открывала банку с патокой, слышала визг Валентины Мироновны из окна.
Она понимала, что после этого дороги назад не будет. Но назад уже и не существовало. Дверь в прошлую жизнь захлопнулась вместе с входной дверью квартиры…
